Читаем Васюта Родимова онлайн бесплатно
Совсмъ неспокойно было въ станиц. И Иванъ Захарьевичъ почувствовалъ это. Когда онъ прозжалъ мимо почтовой конторы, — то встртилъ помощника атамана. любезнаго и общительнаго старика, съ которымъ у Ивана Захарьевича издавна установились самыя пріятельскія отношенія и въ нкоторомъ род даже родственныя связи: помощникъ «кстилъ» у Ивана Захаръевича дочку Васюту и, стало быть, приходился ему кумомъ.
— Здорово, кумъ, — остановилъ свсего «Рыжку» Иванъ Захарьевичъ.
— Здравствуй, куманекъ… 3а чмъ добрымъ пожаловалъ? — спросилъ помощникъ, снимая лвой рукой картузъ, а правою пожимая протянутую руку Ивана Захарьевича.
— Да пріхалъ посовтоваться съ тобой о паяхъ на «Лиман». Тамъ мн приглянулся одинъ «кутокъ»… Пырея’ такъ и претъ… Нельзя ли луга раздлить такъ, чтобы травка-то мн досталась? Главное что до хуторка-то моего рукой подать… А если она кому изъ «городскихъ»1 достанется — дюжа не съ руки ему будетъ: вдь до станицы-то оттуда безъ малаго 12 верстъ…
— Да ты, кумъ, никакъ съ неба свалился? — спросилъ, усмхаясь, прмощникъ. — Какая теперь трава, когда не нын, завтра большевики нагрянутъ въ станицу…
— Да что ты говоришь? — повернулся въ сдл Иванъ Захарьевичъ. — Какими такими способами?
— Чудакъ! — сказалъ помощникъ. — Живешь ты, Захарьевичъ, въ степ и ничего-то тебя не касается. А вдь красные-то уже Манычъ перешли, и у Торговой сейчасъ бой ведутъ. Мы всей станицей поднялись… Кто съ чмъ… Старики въ пхоту, а въ кавалерію— мальчаты и дйствительные, которые, по болзни и по другимъ какимъ уважительнымъ причинамъ находилися дома… А вотъ ночью — двинемся къ «Цлин»… Надо защищать свою волюшку казачью… Одна бда: мало насъ… Врядъ ли отстоимъ станицу…
— Такъ… — протянулъ Иванъ Захарьевичъ. — Значитъ, мн здся нечего длать?.. Ну, такъ — прощевай, кумъ… Поду, стало быть, едотьевну обрадую…
— Счастливаго, — отвтилъ помощникъ и бодрымъ стариковскимъ шагомъ свернулъ за уголъ къ станичному правленію.
Иванъ Захарьевичъ слзъ съ коня, подтянулъ подпруги, взбилъ подушку, легко, какъ молодой, поднялся въ сдло, расправилъ поводья и, несмотря на свои 62 года, — съ мста пустилъ «Рыжку» наметомъ. Маленькіе казачата, игравшіеся на улиц, какъ воробьи разлетлись къ заборамъ, съ удивленіемъ и страхомъ глядя вслдъ мчавшемуся дду.
Черезъ минуту старый казакъ былъ уже въ степи. Здсь онъ перевелъ аллюръ сначала на рысь, а потомъ на шагъ. Когда разгорячившаяся лошадь успокоилась окончательно — Иванъ Захарьевичъ бросилъ поводья и опустивши на грудь сдую свою голову, сталъ думать.
Было часа три пополудни. Апрльское солнце яркимъ свтомъ заливало начинающую цвсти всевозможными цвтами степь и купало въ своихъ лучахъ пвучихъ жаворонковъ и другихъ мелкихъ пташекъ. Дышалось легко… «Рыжка» съ шумомъ втягивалъ въ себя ноздрями цлебный степной воздухъ и часто наклонялся къ тропинк, по которой онъ шелъ, пытаясь сорвать мелкій ползучій «шпарышъ».
Въ эти минуты Иванъ Захарьевичъ натягивалъ поводья и ворчалъ:
— Ну, Рыжка, ну… Заподпружишься… — и опять опускалъ голову и задумывался.
Мысли стараго казака текли безпорядочно, охватывая сразу не только текущее, но и прошлое. На ряду съ послдними годами войны, принесшими Ивану Захарьевичу не мапо заботъ и горя, вспоминалось счастливое время, когда онъ, молодой и сильный казакъ, вмст со своей едотьевной, — отдлился отъ отца и ушелъ въ степь, гд и ослъ, получивши при отдл всго одну пару быковъ, корову, да лошадь… Трудно дались Ивану Захарьевичу первые годы степного житья. Не было подъ рукой ничего, даже такихъ пустяковъ, какъ гвоздей, топора, бороны… Приходилось одолжаться въ ближайшихъ хуторкахъ — поселкахъ и то съ трудомъ, т. к. посельчане, на первыхъ порахъ, съ недовріемъ относились къ «молодому хозяину» и отказывали нердко въ необходимыхъ ему вещахъ… Но зато посл, когда первые 5–6 лтъ прошли, жизнь стала масленица. Домикъ уже былъ не саманный, а настоящій, сосновый, лошадокъ прибавилось съ одной до 4-хъ, коровъ стало 5, во вновь выстроенномъ амбар хранилась не одна четверть пшеницы, которая весною продавалась не въ примръ дороже, нежели зимой. Пошли и дтки: Степушка, Ванюшка и, подъ конецъ, Васюта. Хорошо, дюже хорошо жилъ Иванъ Захарьевичъ со своей семьей до самой войны… А во время войны — пошли и неудачи. Прежде всего, Степушка, какъ сообщили въ письм его однополчане, пропалъ безъ всти подъ Германіей… Какъ убивалась тогда едотьевна! И сейчасъ убивается, бдная… Жалко ей любимаго сына… Въ прошломъ году другая бда приключилась: Ванюша былъ раненъ большевиками въ голову и померъ подъ Черкасскомъ… Эхъ! Одна Васюта осталась…
Передъ умственнымъ взоромъ Ивана. Захарьевича промелькнула стройная фигура 19-лтней дочери, съ красивымъ и задорнымъ выраженіемъ лица.
— И когда «они» отцпятся отъ насъ? — Вслухъ произнесъ Иванъ Захарьевичъ. — Чего имъ, прости Господи, надо? Коммунію ихъ, что ли, не видали? И такъ почти безъ штановъ ходимъ… Стыда!.. Рассея такая здоровая, — а одться не во что…
Услышавъ голосъ своего хозяинэ, «Рыжка» фыркнулъ и поднялъ уши, но получивши въ бока ударъ каблуковъ — сжался и рысцой затрусилъ къ хутору казака Ивана Захарьевича Родимова.
— Мать, а мать! — сказалъ Иванъ Захарьевичъ своей жен едотьевн, снимая съ уставшаго коня сдло. — Слыхала новость? Скоро гости, должно, будутъ… большевики — говорю. Станица — вся поднялась… Стало быть и мн надо хать…
едотьевна, старушка 60 лтъ, встрепенулась вся, бросила доить корову и поспшно подошла къ мужу.
— Большевики, говоришь? Опять они проклятые? — сказала она.
— Да… Надо хать… Завтра утречкомъ напеки колобашекъ на дорогу, да найди шашку… Ружье-то въ станиц достану.
— А мы-то какъ же съ Васютой останемся? — упавшимъ голосомъ произнесла едотьевна. — Погубятъ они насъ, окаянные… Слышь, Захарычъ, ты бы дома остался?.. А? — просительно сказала она. — Куда теб, старому, на войну идти? И такъ двухъ сыночковъ лишилась я, горемычная…
Старушка заплакала.
— Брось, старуха! — прикрикнулъ Иванъ Захарьевичъ. — Негоже говоришь… Сказалъ надо идти и все… Вся станица идетъ…
Иванъ Захарьевичъ пошелъ къ дому.
Въ это время изъ-за амбара, прямо къ воротамъ, подъхали три всадника, вооруженные винтовками.
«Кто бы это могъ быть?» — подумалъ Иванъ Захарьевичъ и спросилъ:
— Откуда Богъ несетъ, господа хорошіе?
— Мы не господа, — сказалъ одинъ.
— Ну станичники, — поправился Иванъ Захарьевичъ.
— И не станичники! — грубо произнесъ тотъ же всадникъ.
«Ага… Такъ вы вотъ кто!.. Вы самые товарищи-то и есть»… — молніей пронеслось въ сознаніи Ивана Захарьевича.
— Куда и откуда путь держите, товарищи?
— Ну вотъ…Теперь правильно, — засмялся одинъ изъ всадниковъ. — Мы товарищи и есть… Это врно…
— А что кадеты или казаки по близости тутъ есть? — спросилъ второй.
— Нтъ… — махнулъ рукою Иванъ Захарьевичъ. — Какіе тутъ кадеты!.. Тутъ самой работящій людъ живетъ, самые трудовые…
— Это хорошо, — сказалъ молчавшій до этого третій «товарищъ». — Но ты-то живешь, какъ погляжу, настоящимъ буржуемъ… Впрочемъ, это мы увидимъ… Куда хать на станицу? Сюда говоришь? — Ладно… Жди на ночь… Ночевать у тебя будемъ…
«Товарищи» повернули коней и похали на Новопровальскій поселокъ, какъ разъ въ противоположную сторону отъ станицы, куда ихъ направилъ Иванъ Захарьевичъ, а черезъ полчаса не успвшій еще отдохнуть «Рыжка» мчалъ стараго казака въ станицу съ донесеніемъ, что «товарищи» уже близко и что надо ихъ «встрчать»!..
Пятую ночь не спитъ едотьевна. Страшно старушк… Осунулась она какъ-то, морщины сильнй избороздили ея старческое желтое лицо. 4 дня прошло съ того времени, какъ ухалъ Иванъ Захарьевичъ, а до сихъ поръ нтъ отъ него никакой всточки. Гд онъ, родимый, сейчасъ, что съ нимъ дется, одна Царица Небесная знаетъ… Станицу-то отдали большевикамъ… Вотъ уже три большихъ партіи этихъ «анчихристовъ» прошло черезъ хуторъ на югъ… Одной ужъ коровки не досчиталась едотьевна. Можетъ, въ степи гд, а, можетъ, и большевики увели съ собой… Слухъ дошелъ какой-то страшный: будто большевики забираютъ и отправляютъ къ себ въ тылъ всхъ молодыхъ казачатъ и особенно двокъ. Сказывала это баба съ поселка, вчера только пріхавшая изъ станицы… Страшно едотьевн… Болитъ сердце ея материнское за Васюту… Что бы отправить-то ее загодя на Кубань? Но бда въ томъ, что большевики-то застигли ихъ врасплохъ. Кабы знали, что такая исторія выйдетъ, не только на Кубань — въ Черкасскій бы отправили ее… Тамъ, баютъ, никогда большевиковъ не было… Тоска беретъ… Ноетъ сердце вщее, чуетъ оно какую-то бду, а какую — не знаетъ… А что, если помолиться Цариц Небеснсй? Ну-ка, старая…
едотьевна, кряхтя, поднялась съ периньі. Подошла — «гукая» босыми ногами по полу — къ переднему углу, гд горла передъ святымъ образомъ лампадка — и упала ницъ. Долго молилась старушка, долго лежала она на холодномъ полу и въ горячихъ, но простыхъ выраженіяхъ просила Защитницу беззащитныхъ спасти жизнь ея мужа и не дать донюшку ея ненаглядную на поруганіе извергамъ рода человческаго… Нсколько успокоенная, едотьевна, наконецъ, поднялась съ «мостовъ», подошла къ кровати спящей Васюты и съ полчаса простояла надъ нею… А Васюта, раскинувши руки свои мускулистыя, загорлыя въ кистяхъ, сладко улыбалась «кому-то» во сн и совсмъ не ждала того, что случилось съ нею ровно черезъ часъ…
Сильный стукъ въ ворота разбудилъ задремавшую было едотьевну. Она быстро поднялась на постели и прислушалась. Стукъ повторился… Залаялъ «Черкесъ»…
— «Ужъ не Захарычъ ли»? — обрадовалась едотьевна, но въ слдующую минуту 2 выстрла, раздавшіеся одинъ за другимъ, убдили ее, что стучалъ не Захарычъ. едотьевна соскочила съ кровати, подбжала къ Васют и, тормоша ее, зашептала:
— Васюта, вставай скорй, большевики пришли!..
Васюта открыла глаза, полежала немного безъ движенія, потомъ встала и торопливо стала одваться. «Черкесъ» пересталъ лаять и съ тихимъ воемъ забился подъ амбаръ… На мгновенье все стихло. На двор опять забарабанили по воротамъ и рзкій голосъ крикнулъ:
— Хозяинъ, чертъ бы тебя подралъ! Открой ворота!..
— Что длать? — всплеснула руками едотьевна, — Матерь Божія, Царица Небесная!..
— Погоди, мамаша… Я пойду отопру ворота, — ршительно сказала Васюта и направилась было къ дверямъ…
— Нтъ! — бросилась къ дочери едотьевна. — Ты, Васюта, схоронись лучше… А я, старая, пойду… Богъ дастъ, мн-то они ничего дурного не сдлаютъ…
Съ этими словами старушка быстро вышла во дворъ. Васюта слыхала, какъ кто-то ругался и кричалъ на мать, какъ мать что-то говорила въ отвтъ, — и не могла двинуться съ мста… Сначала хотла бжать, но почему-то осталась въ комнат. Она догадалась, что на крыльцо поднялось нсколько человкъ, повидимому тяжелыхъ и рослыхъ — такъ сильно скрипли подъ ними доски, — а черезъ минуту, при свт зажженной матерью «маслёнки», — увидла впервые тхъ, кого знала только по разсказамъ отца…
— А-а… Да тутъ и барышня! — сказалъ одинъ изъ вошедшихъ. — Чего же ты, старуха, говорила, что ты одна?
— Вотъ, значитъ, и подводчикъ есть, — засмялся другой. — Такъ и запишемъ…
— Ну, — обратился къ едотьевн первый, очевидно старшій. — А гд же хозяинъ? Къ кадетамъ, смотри, ушелъ?
— Не знаю я ничего, — сказала едотьевна. — Мужа моего съ недлю какъ нту дома… Ухалъ въ станицу и доси не ворочался…
— Ну, ладно… Чортъ съ нимъ… А лошади есть?
— Есть.
— Сколько?
— Три…
— А повозка?
— И повозка есть…
— Пойди, — обратился старшій къ одному изъ «товарищей», — и прикажи ребятамъ запрягать повозку парой лошадей… Когда запрягуть — пусть скажутъ… Гд хомуты-то? — спросилъ онъ едотьевну…
— Въ амбар… Вотъ, ключъ… — едотьевна сняла съ гвоздика ключъ и подала его старшему… Тотъ передалъ его товарищамъ, и вс они сейчасъ же вышли во дворъ.
едотьевна подошла къ Васют, обняла ее и сказала:
— Пускай все заберутъ, лишь бы тебя не трогали…
Минутъ черезъ 20 передъ крыльцомъ стояла бричка, запряженная парой лошадей и нагружанная почти до-верху мшками съ пшеницей… «Товарищи» курили папиросы и шутили. Старшій же и еще 2-е вошли въ домъ…
— Ну, красавица, одвайся, — обратился одинъ изъ нихъ прямо къ Васют… — Ты довезешь пшеницу до станицы….
— Она больная! — сказала едотьевна.
— Цыцъ! — крикнулъ старшій. — Сами знаемъ… одвайся живй! — приказалъ онъ грубо Васют.
Васюта неторопливо одлась. Она дрожала и боялась бы не заплакать…
— Ой, горюшко мое, Васюточка, дточка, родная! — заголосила вдругъ во весь голосъ едотьевна. — Загубятъ они тебя, окаянные… Завезутъ далеко отъ меня и не буду я знать, что съ тобою.
«Товарищамъ» стало не по себ.
— Ну, будетъ, будетъ, бабка, — примирительнымъ тономъ сказалъ старшій. — Никто твою дочь губить не-будетъ. Довезетъ она хлбъ до станицы и вернется.
— Брешете, окаянные, брешете, ироды! — истерично вскрикнула едотьевна и какъ снопъ повалилась на полъ.
Черезъ минуту подвода, управляемая плачущей Васютой, выхала со двора. Въ комнат, гд лежала разбитая параличемъ едотьевна, нещадно чадила «маслёнка»… Въ выбитое стекло врывалась струя свжаго ночного воздуха… Въ углу за печкой «затурчалъ» неугомонный сверчокъ… Громко и ожесточенно залаялъ въ пустой слдъ «Черкесъ», выползшій посл ухода большевиковъ изъ-подъ амбара…
Большевики отступали. Отступали они поспшно, небольшими группами, причемъ каждая группа при отступленіи была предоставлена самой себ… «Комиссары», еще за день до ршительнаго пораженія своей «гвардіи», услись въ автомобили или «реквизированные» (врнй — награбленные) экипажи, сдлали необходимыя распоряженія своимъ замстителямъ и скорехонько ухали «въ штабъ арміи», куда ихъ «экстренно-вызывалъ «товарищъ-главковерхъ», якобы на какое-то «чрезвычайное военное совщаніе». Понятно, конечно, что «доблестная красная гвардія» не смогла устоять противъ напора казаковъ и покатилась назадъ— да такъ быстро, что казаки не успвали нагонятьее… «Отступала» вмст съ красноармейскимъ обозомъ и знакомая намъ двушка — Васюта Родимова. Вотъ уже вторая недля пошла, какъ она правитъ въ обоз парой родительскихъ коней и ждетъ не дождется когда, наконецъ, казаки освободятъ ее изъ проклятаго плна. Сколько пришлось пережить бдной Васют за эту недлю невольной службы у красныхъ!.. По прізд въ станицу ей, перво-наперво, пришлось долго дожидаться, когда «товарищи» разгрузятъ ея бричку. Она попыталась было отпроситься домой, но красногвардеецъ, къ которому она обратилась съ вопросомъ: можно ли хать на хуторъ, — удивленно взглянулъ на нее и сказалъ:
— Н-тъ — Нельзя… Какъ же это я отпущу тебя, — ты состоишь у насъ на служб?
— Но я не хочу служить у васъ! — крикнула поблднвшая Васюта.
Красногвардеецъ усмхнулся, сплюнулъ на сторону и сквозь зубы произнесъ:
— А ты думаешь — мы будемъ спрашивать у тебя — хочёшь ты или не хочешь служить у насъ? Ишь, какая вострая!..
— Погоди… — добавилъ онъ. — Обживешься — по-нравится… Кавалеровъ много… Хоть прудъ пруди..
Васюта опустила голову. Горько раскаивалась она, что нё послушалась ночью матери и не спряталась на хутор. Авось не нашли бы ее «товарищи». Она съ ненавистью поглядла на грязныхъ, страшно-некрасивыхъ «кавалеровъ» и ршила, при первомъ-же удобномъ случа, во что бы то ни стало, бжать… А теперь — не надо «рюмить», надо поддержаться и выжидать.
— Дяденька! — спросила она красноармейца. — А куда-же мн сейчасъ дваться?
