Читаем Васильки онлайн бесплатно
Васильки
Сборник стихов автора, больше похожий на дневник. Все стихотворения расположены в хронологическом порядке, по мере их написания. Здесь лирические стихи о любви, философские размышления, притчи: всё, о чем думал автор на протяжении 30 лет жизни. После он перешел на прозу. Содержит нецензурную брань.
Leviathan Beregart , Алёна Берндт , Ментол , Василий Михайлович Мишенёв , Leviathan Beregart
Фантастика / Проза / Фантастика: прочее / Современная проза / Зарубежная поэзияЯ вырванный лист из учебной тетради.
По мне скачут буквы в неровном параде.
Прошу, не спеши превратить меня в клочья —
Он выбрал меня и обязан помочь я.
Он утром к постели твоей тихо крался,
Но медлил. Будить он тебя не решался.
Сказать самому не хватило силёнок:
Он взрослый уже, но душою – ребёнок.
Он просит простить, но не ставит здесь точек —
Он скоро вернётся и сам всё закончит
День уехал за границу —
Завтра должен возвратиться.
Словно выпорхнув из клетки,
Звёзды прыгают по веткам.
И Луна взялась за дело —
Даром, что ли, потолстела? —
Норовит в окно взглянуть.
Нет, Наташе не уснуть.
…Тучка в лес по небу катит.
Здравствуй, Тучка, как ты кстати!
Поиграй с Луною в прятки.
Заодно полей нам грядки.
Повиси у нас немножко.
Покажи свою ладошку,
По окну побарабань —
Без тебя грустит Герань.
…Из травы под мокрый звон
К нам залез пропавший Сон.
Кошка хвост на кресле сушит
(А потом его распушит).
Мыши спят и дремлют птицы,
Только Фонарю не спится.
Лишь к утру уснёт, потухнет.
Нам Сверчок поёт на кухне…
Спит Наташа до утра —
Значит, Тучке в путь пора.
Смотри, уже под ноги лёг листопад
Исписанных школьных страниц.
И зябнет душа, как покинутый сад,
С тоской провожающий птиц.
Десятками лиц безнадёжно немых,
Забытым мерцанием глаз,
Сквозь рамы окон фотографий слепых
Былое взирает на нас.
Оно не поможет – о чём не проси.
Лишь редко, на снимок взглянув,
Подумаешь: хватит ли время и сил,
Чтоб встретить вторую весну?
Ты главное что-то сказать не успел,
Друзей проводив на вокзал —
Лежат средь бумажного вороха дел
Забытые их адреса.
…Крошились мелки в детских тёплых руках,
Асфальт превращался в мольберт.
Но лили дожди, отражаясь в глазах,
И в лужах топили рассвет…
На серые дни не ищите мелков,
Раскрасить их вновь не дано.
Исчезли друзья, и не видно врагов —
Приятели все мы давно.
Взгляни на толпу в переходе метро —
Нам в лица вглядеться пора.
Бывают средь пресных тоннельных ветров
Заблудшие запахи трав.
В квартире просторной и светлой вполне,
где было на что посмотреть,
стояла на вечно открытом окне
с лесными певуньями клеть.
И вот оказалась вдруг утром одним
дверь в клеть эту не заперта́.
И птица сказала другой: «Улетим!»
«Зачем? – ей ответила та. —
Взгляни за окно – тучи в небе кружат,
дождь яростно бьёт по стеклу.
А здесь – равнодушные кактусы в ряд
и кот мирно дремлет в углу.
Здесь кажется вежливым шёпотом гром —
гроза не страшна и на треть.
Зачем мне свобода с пургой и дождём,
когда есть уютная клеть?
Куда ни взгляни и ни сунь здесь свой клюв,
уткнёшься в кормушку свою.
За это неволю я нашу люблю,
и вольные песни пою.
Не вечно на улице будет весна
и тёплое лето пройдёт.
Я лучше отсюда взгляну, из окна,
на стаи и их перелёт».
«Не много увидишь за нашим окном, —
другая ответила ей. —
Ты видела мир лишь за мутным стеклом,
копаясь в кормушке своей.
Здесь вряд ли увидишь закат и восход:
бетоном простор взят в тиски;
здесь клеткою скован свободный полёт,
а вместо ветров – сквозняки.
Конечно, на воле есть злые ветра.
Но выбрать нам время пришло.
Довольно жить в клетках – вить гнёзда пора
и ставить птенцов на крыло».
…Забытая клетка стоит у окна.
Давно уж кормушка пуста.
Но птица поёт всё в той клетке одна,
а дверца ещё отперта.
В ресторане на Арбате
Протекает жизнь моя.
Если счастье не в зарплате,
Значит вы – мои друзья.
Как-то раз тружусь на гриле,
Отгоняя аппетит.
Сзади слышу вдруг: «Василий!» —
Осень рядышком стоит
В сарафанчике багряном.
(Я уж думал, что, видать,
Был вчера я сильно пьяным.)
Тут она давай вещать:
«Что ты, Вася, расстарался?
Глянь-ка в зеркало. Поди,
Козырёк один остался,
Да значок, что на груди.
Где румянец, бодрость в теле?
Где веселье? Ты сердит.
Остаётся, в самом деле,
Лишь заправский внешний вид.
Так давай – хватай корзину
(Ведь такое раз в году!) —
Запастись пора на зи́му
Тем, что вызрело в саду.
Вся земля в наряде спелом:
Оглянись – увидишь сам!
Так что, брось ты это дело
И айда со мной в леса».
Посыпая солью с перцем
То, что Бог нам в гриль послал,
Я в ответ с обидой в сердце
Из-под кепки отвечал:
«Что ты, Осень, в самом деле!
Недосуг в лесу гулять.
Весь в работе на неделе.
Мне семью бы повидать!
Утром пну будильник строго,
Нахлобучу козырёк,
Подремлю в метро дорогой —
Вот и на́чался денёк.
Ночью еду я с работы,
Козырёк мой – набекрень.
И прохожих до икоты
В страх вгоняет моя тень».
Отвечает Осень бойко,
Подавая мне скребок:
«Ну и жизнь: с работы – в койку.
Не годится так, дружок!
Выходные как же, Вася?
Позабыл?» Я ей в ответ:
«Есть возможность – отсыпайся.
Не проспать бы лишь обед».
Осень звонко рассмеялась:
«Милый Вася, это – бред.
Видеть в жизни лишь усталость,
Сон, работу и обед?!»
Я задумался, не скрою,
Ковырять давай в носу.
Да, осеннею порою
Хороши деньки в лесу.
Зреет алая рябина,
Сохнут листья на дубах,
Серебрится паутина.
Вот грибник увяз в грибах.
На полянах горожане
Жарят мясо на кострах.
Что-то плещется в стакане,
Чей-то храп дрожит в кустах.
Лето женское буянит…
Бабьим, что ль, его зовут?
Всё вокруг оно багрянит
И кидает листья в пруд.
Козырёк швырнуть в окошко,
Возвратясь едва домой,
И скорее в лес с лукошком —
Ведь на то и выходной!
Так и сделал я, ребята.
Взяв корзину поутру,
От рассвета до заката
Я бродил в грибном бору.
Хоть я парень с детства прыткий,
Всё же дождь меня накрыл.
Вымок весь, как пёс, до нитки,
Словно я свалился в Нил.
Нет, не слыл я недотрогой,
Но с грибами оплошал —
Мухоморною изжогой
Всю дорогу я страдал.
Из-за клюквы на болоте
Утопил я сапоги.
Лучше б я был на работе,
Пусть в леса идут враги.
Для себя решил я лично,
Слушать женщин или нет:
Всю неделю на больничном
Просидел, напялив плед.
…За рабочими деньками
Жду теперь я выходной
(Пусть Зима гремит коньками,
Стоя за моей спиной).
Словно грома раскат,
Среди чистого синего неба,
Вдруг напала тоска —
Не хочу, как назло, ничего.
Всё не в радость, а в грусть,
Будто сохнет средь зелени верба.
И подумалось: пусть.
Нету радости – нет и тревог.
Я стихов не писал,
А лелеял лишь те, что на полке.
Я, наверно, устал —
Голос тихий и словно не мой.
Грифель стёрт
Карандашный как зубы у старого волка.
Он уткнулся в блокнот,
Где на каждой странице – бельмо.
Нет, довольно дремать.
В самом деле, я сделал немного.
Нужно веки разжать,
Душу студит ленивый сквозняк.
Я вперёд бросил взгляд:
Утопает в тумане дорога;
Обернулся назад —
Оказалось, что пройден лишь шаг.
Я всю ночь чутко спал,
Чтобы сонную Лень одурачить.
Чуть забрезжило – встал,
А постылая, вижу, храпит.
Знаю, нужно успеть,
Чтобы в мире хоть что-нибудь значить,
И себя одолеть,
Ведь туманами путь мой закрыт.
Слышишь, Ложь? Я иду
И туман раздвигаю собою.
И я Правду найду —
Пусть реальность страшней, чем обман.
Одного я боюсь,
Что дорога вдруг станет стеною,
И что я обернусь,
А за мною – всё тот же туман.
Я какой-то сам не свой —
Я меняться стал.
Самому себе порой
По лицу б я дал.
Неприветлив я хожу
Словно сто гиен.
Зубы сжав, слова цежу
Нехорошие.
Я не радуюсь давно —
Злобен стал и груб.
Нет улыбки, лишь одно
Искривленье губ.
Для того причины нет,
Все добры со мной:
Друг, приятель и сосед…
Ну, а я вот – злой.
Словно грязная рука,
Торопясь извне,
Как в карман исподтишка
В душу лезет мне.
Показалось как-то раз,
Что рука – моя,
И себя за часом час
Обираю я.
Всё скуднее мой багаж —
Больше всё улов.
Затупился карандаш
Мой от этих слов.
В это верится едва.
Может ли так быть?
Как теперь найти слова,
Чтоб всё объяснить?
Оглянулся я кругом:
Рядышком идёт
Кто-то, но – с моим лицом;
Что украл несёт.
«Эй, куда? – кричу ему. —
Отдавай назад!»
Он глядит, таща суму,
Прямо мне в глаза.
«А зачем тебе добро? —
Отвечает он. —
Всем вокруг ты платишь злом.
Что ж ты огорчён?
Гнев уйми же глупый свой,
Мне отдай добро.
Хочешь денег за него?
Тридцать, серебром».
Злобный видел я оскал
У того хмыря,
Но добро своё забрал,
Слов не тратя зря.
Только хмырь не отстаёт,
Сзади семенит.
Ухмыляется и ждёт,
Де́ньгами звенит.
И теперь к себе я строг,
И к своим словам;
Даром всё своё Добро
Людям я отдам.
В эпоху Расцвета, и в Каменный век —
От древних до наших времён —
Бродил невесёлым любой человек,
Когда бывал голоден он.
Работа не клеится будто назло,
В мозгу негде мысли блеснуть.
Поел и глядишь – дело сразу пошло́,
Хоть, всё-таки, клонит ко сну.
Вздремнёшь и сквозь сон понимаешь – нашёл!
Мол, эврика! Что-то открыл.
Проснулся, и вот – колесо изобрёл,
И что-то из глины слепил;
Поэму загнул, выбиваясь из сил,
Мудрёно раскрасил горшок,
Остатками мамонта перекусил,
И снова в работу ушёл.
А тот, кто не ел почему-то с утра,
До ночи ругался с женой,
Чужое бельё непросохшее крал,
И шёл на соседа войной.
Должно́, Бонапарт, занимая свой трон,
С желудком бывал не в ладах.
И часто изжогою мучился он,
И всё вымещал на врагах.
Давясь, принимал поутру рыбий жир,
Прислугу ругал и затем,
Нахмурившись, шёл завоёвывать мир.
А зубы не чистил совсем.
Давайте посмотрим скорее вокруг,
Накормим голодного. Тот
В момент переделает пушку на плуг,
А может быть, даже уснёт.
Голодным и злым быть, конечно, нельзя,
Себе и другим на беду.
Приятного вам аппетита, друзья.
Обед! Я, пожалуй, пойду…
Не средь безлюдных диких троп,
Не в веке грубых сил —
В панельном замке у метро
Бумажный рыцарь жил.
Он долго тщательно кроил,
И шил внахлёст и встык
Доспехи странные свои
Из разных умных книг.
Он неуклюж был и смешон,
Терпел от всех тычки,
И под забралом прятал он
Обычные очки;
Картонный щит носил с собой,
А вот меча не брал:
Кого-нибудь, коль грянет бой,
Он защитить мечтал.
И дама сердца у него
Была при этом всём,
Но, жаль, не знала ничего
О рыцаре своём.
Он по законам книжным жил
И потому порой
Помятым сильно панцирь был,
И щит бывал с дырой.
Но он, чудак, не унывал
И щит латал, как мог,
И зонт с собою в дождь он брал,
Чтоб шлем вдруг не размок.
Он перечитывал порой
Доспехи из страниц,
Чтоб вновь увидеть как герой
Дерётся у бойниц,
Чтоб снова сердцем ощутить,
Что правда – лишь одна,
И невозможно отступить,
Коль за спиной она.
О даме сердца он мечтал
И так, не зная сна,
Покой любимой охранял
Ночами у окна.
И снился шёпот ей сквозь сон
Листаемых страниц;
И ей во сне являлся он
В толпе плывущих лиц.
А как-то раз, когда луна
Висела над Москвой,
Она брела домой одна
По улице пустой.
Что было нужно тем двоим,
Что вышли поперёк,
Она не знала и самим
Им было невдомёк.
Закончу очень скоро я
Наивный свой рассказ.
Здесь, безусловно, рыцарь встрял
И даму сердца спас.
Но мне, поверьте, не смешно
От сказки сей простой.
Смеяться, всё-таки, грешно
Над чистой добротой.
…Он в жизни смысл давно нашёл
И многое узнал,
Но сквозь картон легко прошёл
Заточенный металл.
Я доскажу, хоть всё равно,
Быть может, вам сейчас.
Финал счастливый, как в кино,
Имеет мой рассказ.
Там был средь корешков из книг
Прочней других – один,
И нож неглубоко проник,
Царапнув по груди.
Не защитить от зла подчас
Открытого лица.
Железный панцирь вряд ли вас
Спасёт от подлеца.
Пусть наковальней для добра
Нам станет книга, друг.
И мы поймём: важней наград —
Тепло дающих рук.
…Завьёт в кольчугу кольца слов
Правдивая строка,
И станет вдруг бессильным зло
На кончике клинка.
Пришёл художник в дом ко мне
И кисть свою достал.
И разукрасил, как во сне,
Всё в яркие цвета.
Он превратил мой потолок
В лазурный океан,
А холодильник я не мог
Найти среди лиан;
Он кафель в ванной заслонил
Лугами спелых трав,
А в спальне тёплый дождь пролил,
И в реку канул шкаф.
На склонах гор торшер исчез
И вместе с ним диван.
Шумел в дому сосновый лес
И звал простор саванн.
Но как-то раз кошмарным сном,
Загнав в чулан рассвет,
Вдруг маляры пришли в мой дом
В пилотках из газет;
Всё белым выкрасили в нём
И выкрали цвета.
Мой дом ослеп и стал бельмом,
Стал вновь куском холста.
Без цвета стал я видеть сны
В молочной тьме ночей.
Я пленным стал у белизны.
Я растворился в ней.
В халате белом вновь с утра
Она войдёт ко мне,
И облака, схватив за край,
Задёрнет на окне.
Я снежным тут лежу пластом
На белых простынях.
Я слился с ними и никто
Здесь не найдёт меня.
Цветные дни вернуть назад,
Седые сбрить виски,
Не даст смирительный наряд,
Пошитый из тоски.
На белом письменном столе
Я белый лист нашёл,
И исписал в туманной мгле
Его карандашом.
Он белым резал мне глаза,
Покуда я писал.
Но я хотел ему сказать
Про то, что думал сам.
Я написал на нём про то,
Что я люблю цветы,
И пожалел слепых кротов
В их царстве темноты.
Я написал, что зе́лен лес —
Он должен быть таким!
А голубой – есть цвет небес:
Ему не быть другим.
Должна нам радуга сиять,
Лишь только дождь прошёл.
В конце ещё добавил я,
Что это – хорошо.
Но не нашёл с утра листок
И карандаш свой я.
Бездарен, скучен и жесток
Мир «маляров», друзья.
Мне холодильник стал врагом
За подлый свой колор.
И кафель белый утюгом
Я в ванной расколол.
Настанет день и я решусь
Прервать постылый плен.
Я кровью стены распишу
Из бледных тонких вен.
Эх, постылая эта чужбина!
Нет размаха для русской души.
Здесь тоску надо мерить аршином,
Только вот не отыщешь аршин.
Заскучал по рублям, Чебурашке,
