Читаем Васильки (СИ) онлайн бесплатно
Стив шел по шумным, ярко освещенным улицам Лондона, высоко подняв воротник пальто. Он не знал, что делает тут, зачем раз за разом проходит одним и тем же маршрутом, теряясь в толпе, мимикрируя, прячась. В своей жизни он делал множество неприглядных вещей, выполнял грязную, но необходимую работу, чтобы мир был лучше.
Теперь же он ощущал, как глубоко запрятанное личное, почти погребенное под понятиями долга и чести, под жаждой справедливости, словно под спудом, пробивалось сквозь толщу наносного, как первые зеленые ростки сквозь влажную, еще холодную землю.
Ледяной порыв влажного ветра обжег лицо, вскинул полы пальто, растрепал длинный шарф, хлестнув им по лицу, но Стив продолжал идти, стараясь не упустить из виду ничем не приметную спину, обтянутую темно-серой курткой.
Стив не знал, что делает тут, среди бесснежной лондонской зимы, зачем ходит по улицам одним и тем же маршрутом, будто его тащит за поводок невидимая рука.
И на этой руке он знал каждую выпуклую венку, помнил тонкий шрам на безымянном пальце и более светлую кожу на сотни раз сбитых костяшках. Стив снова нашел глазами широкую спину и прибавил шаг: невидимый поводок натянулся до предела, предупреждая о том, что он вот-вот потеряется в шумной радостной толпе.
Магазин, кофейня, небольшая лавочка со свежими фруктами, остановка у большой витрины с антикварными вещами. Потом они свернут в неприметную подворотню, попетляют по закоулкам, а после он в одиночестве будет стоять под порывами все того же ледяного ветра и ждать, когда загорится крошечное окошко под самой крышей.
Стив не знал, почему не решается перешагнуть глубокую пропасть в семьдесят лет, приблизиться вплотную. Может потому, что уже пытался: замешкавшись у лотка с яркими мандаринами, он почти нос к носу столкнулся с тем, кого так и не смог ни забыть, ни отпустить. Прозрачные серые глаза тогда скользнули по его лицу, не узнавая, уголок губ дернулся в пародии на улыбку, и Баки, его Баки, которого он так отчаянно искал, простужено произнес:
- Простите.
Стив замер, а потом вдруг ответил совсем не так, как собирался:
- Это моя вина.
Эти слова жгли за грудиной, травили его изнутри, жрали медленно, как опухоль. А Баки, не узнавая, кивнул, забрал свой доверху заполненный пакет и ушел, равнодушно развернувшись спиной.
Лондон был серым и холодным, и чем больше на улицах появлялось новомодной иллюминации, чем больше елок зажигалось в окнах, тем более одиноким чувствовал себя Стив. Вспоминалась полуголодная юность, веселая, довоенная: каток, яблоки в карамели, смех девушек, всегда окружавших Баки, и то, как Стив любовался, почти открыто, жадно – им же.
Прошло почти столетие, но для него ничего не изменилось: он так же готов ходить тенью за Баки, боясь своим вмешательством разрушить хрупкий мирный быт, которым тот оброс, латая прорехи в жизни, и принести с собой грязь тяжелой работы на благо общества, в которое Баки никогда не верил, свои дурацкие идеалы, из-за которых он уже однажды погиб.
Баки хорошо и без него. Баки жив, он дышит, ходит по ярко освещенным улицам, иногда замирая у витрины антикварной лавки с выставленным в ней граммофоном, он почти улыбается хорошенькой официантке в кофейне на углу, ему есть куда вернуться после прогулки.
Он здесь, на расстоянии вытянутой руки, и в то же время – бесконечно далеко. Стива сводило с ума это ощущение. Он по-прежнему один - решил три недели назад, там, у лотка с солнечными мандаринами, что Баки без него лучше. Решил за них обоих.
Постояв еще немного, Стив в последний раз взглянул на занавешенное плотной тканью окно и пошел обратно: в пустой гостиничный номер с узкой кроватью и видом на кирпичную стену, в свою жизнь без тепла, полную холодного долга, который он никак не отдаст.
***
Это, пожалуй, первое его жилье, где он не чувствовал, как давят стены, хотя сама по себе квартирка и крошечная, но ему здесь было на удивление спокойно и даже уютно. У него есть деньги, он может себе позволить больше пространства и жилище подороже, но не хочет.
Не сейчас.
Не готов.
Может быть, когда-то позже.
Скорее всего - никогда.
Последний год, а то и больше, был похож на какую-то странную охоту, только дичь теперь не человек (как бывало раньше), теперь он охотится за собственной памятью. Но эта лживая сука постоянно ускользает. Вот, кажется, мгновение - и что-то станет ясно, но нет.
Улицы города казались иногда донельзя знакомыми, но стоило оглянуться - и снова нет, все обман. Мелькнет в толпе смутно знакомое лицо, и все внутри напрягается, натягивается, как струна. Он еще не знает, бояться ему этого сходства или радоваться ему, но опыт подсказывает, что лучше отнестись с опаской.
Вот и человек, встреченный недавно на рынке Боро. На какой-то миг его лицо показалось невозможно знакомым, практически родным. Миг прошел, и его слова все разрушили:
- Это моя вина.
Это прозвучало неправильно. Вот только откуда взялась стопроцентная уверенность, что никто и никогда раньше не говорил ему этим голосом подобных слов? Память - лживая сука.
Он даже в собственном имени не уверен полностью.
Там, в не таком уж и отдаленном прошлом, кто-то назвал его - Баки. Дурацкое имя. Не имя даже, а какая-то собачья кличка, вот только в новых документах он теперь обозначен, как Баки Бронкс.
- Почему Бронкс? - удивленно спросил тогда «решатель» без особой надежды услышать что-то в ответ.
- Потому что не Бруклин, - ответил он сквозь кривую усмешку.
Задал дурацкий вопрос, так и ответ получи - дурацкий.
Но документы получены и деньги заплачены, а в мире появился новый человек, законопослушный гражданин, рантье - Баки Бронкс.
Если бы кто-то решился его спросить, откуда он знает, как пристроить деньги так, чтобы безбедно прожить на проценты, он бы смог разве что пожать плечами. Он даже этого не помнит.
А вот если бы кто-то рискнул поинтересоваться, откуда он взял сами деньги, то пришлось бы вышибить интересующемуся мозги. Потому что это он помнит слишком хорошо.
И рад бы забыть, а никак.
Но, все же, иногда память подкидывает какие-то обрывки, кусочки, осколки - они цепляются, скребут, ранят, но никак не хотят сложиться в цельную картину.
Лысая елка в углу такой же крошечной квартирки под самой крышей. Чья-то тонкая, хрупкая и ломкая тень на облитой желтым светом стене. Худая спина, торчащие лопатки, позвоночник, как натянутая нитка крупных бус под тонкой горячей кожей. Сладкая тяжесть в паху. Легкая, томительная и даже приятная боль в груди.
Комок в горле.
Елка уже куплена, и хоть она и невысока, но гораздо пушистее той - из прошлого, а вот игрушек нет совсем. Он все никак не может выбрать, хотя есть из чего. Вот уже который день он отправляется в путешествие по городским рынкам и торговым центрам, но все не может найти подходящих. Все, что он видит, такое яркое, сияющее, звонкое и неимоверно фальшивое по сравнению с тем, что осталось где-то далеко позади. Хотя, в принципе, он уже решил, что завтра точно что-нибудь да купит, ну хоть что-нибудь, но выберет.
Он знает, что скоро Рождество.
Он теперь даже знает, что такое Рождество и, наверное, он даже где-то глубоко внутри помнит, каким оно должно быть. Вот только ему почему-то кажется, что игрушки тут не главное, а вот та худющая спина...
Но это еще нереальнее, чем игрушки.
Он пошел на кухоньку, порылся в жестяных банках, принюхался, выбирая подходящий моменту чай. Оказывается, запахи - это очень важная вещь для памяти. Почему-то ему очень важно, чтобы пусть не очень часто, но можно было выбраться на побережье, где воздух соленый и пряный, и запах водорослей дополняется нотками сырого песка, прибрежных трав и каменеющего и одновременно гниющего в соли дерева. Он вдруг осознал, что в прошлом к этим запахам примешивалась еще вонь рыбы и запах железа. А память тут же расщедрилась и, ни с того ни с сего, вывалила целый ворох картинок
Серая тусклая река с белой постоянной полосой пены там, где океанический прилив сталкивается с исходящей из обрамленного камнем русла водой. Чем-то та река была похожа на неровное шоссе с пышной белой линией посередине. Здесь река другая: коричневая, мутная и смирная, поднимающаяся только по весне. Но не это оказалось важным в воспоминаниях.
Он вспомнил светлые волосы, густой челкой падающие на лоб, острый подбородок над красной линией вязаного шарфа.
Он вспомнил очертания мягких неулыбчивых губ, острый розовый язык, иногда мелькающий между ними, и глаза... синие, иногда вдруг наливающиеся тяжелой грозовой темнотой, а иногда настолько прозрачные, что кажутся голубыми.
Голова закружилась, он встряхнулся и понял, что за то время, что он погрузился в воспоминания, чайник на плите успел не только вскипеть, а уже практически опустел, и надо бы ставить заново, но тут в дверь постучали. От неожиданности он едва не уронил чайник в раковину.
Пару мгновений он просто дышал.
Сегодня он никого не ждал.
Он вообще никого не ждет.
Никогда.
Когда он подошел к двери, то не стал смотреть в глазок, а, чуть уклонившись в сторону, спросил:
- Кто там?
Он хорошо знал, что первый выстрел часто делается в дверной глазок - самое ненадежное в двери место.
Но секунда, две - ничего не произошло. То есть, нет, произошло, конечно, но совсем не то, чего он подспудно ожидал. Из-за хлипкой деревянной преграды раздался молодой ломкий голос:
- Извините, я ваш сосед, у меня кот по пожарной лестнице забрался на ваш балкон, а там закрыто. Можно я его от вас заберу?
Ему приходилось слышать и более нелепые причины для того, чтобы без лишнего шума проникнуть в жилье, но эта, пожалуй, заняла бы одно из первых мест по несуразности.
Замок открылся с легким щелчком.
И в первый момент у него было такое чувство, словно его ударили под дых: воздух заперло в легких, и он не смог ничего сказать стоящему перед ним мальчишке.
Тому на вид было лет семнадцать. У него длинная светлая челка, которая постоянно лезла в глаза, так что он отодвигал ее куда-то за ухо худыми почти прозрачными пальцами, и смотрел строго, выжидающе, теплыми серо-голубыми глазами.
- Простите, так вы меня пустите?
Гость немного нервно дернул себя за красный шарф, зачем-то намотанный на худую шею прямо поверх обычной домашней белой майки. Голос его звучал то звонко, то хрипло.
И это вдруг привело Баки в чувство.
- Да. Проходи.
Он отступил в квартиру и махнул рукой в сторону балконной двери.
Парень кивнул и, не оглядываясь, безо всякого страха направился внутрь чужого жилья, словно так и надо, словно ничего плохого в его жизни не случалось, и случиться не может. Он пошел следом, зачем-то неловко пряча за спину левую руку и слушая, как, периодически прокашливаясь, болтал его незваный гость.
- Мы живем прямо под вами, то есть я живу, вместе с котом. Раньше здесь, ну, в вашей квартире, жила дама в возрасте, так вот, она очень любила Роджерса. - и тут же, без перехода, уже наполовину высунувшись на пожарную лестницу: - Роджерс, Роджерс, иди сюда! – и зашуршал чем-то, в небольшом ярком мешочке, который держал в руках.
Потом наклонился, видимо подхватил польстившегося на приманку кота, сделал пару шагов спиной вперед, а затем оглянулся, так же продолжая говорить:
- Она очень любила Роджерса, постоянно его прикармливала, пока не переехала...
Его голос потускнел и замер, а толстый рыжий кот смотрел злыми зелеными глазищами и явно подумывал, как бы снова сбежать от хозяина.
- С вами все в порядке?
Парень казался искренне взволнованным, а потому Баки ничего не оставалось, как взять себя в руки и попытаться ответить:
- Да... То есть, нет... То есть, да, в порядке.
- А, ну мы тогда пойдем домой? Простите за беспокойство, - его мягкие, красиво очерченные губы сложились в неловкую улыбку. - И да, я не представился. Меня зовут Стивен. Но, если вам удобнее, то можно Стив, а кота зовут Роджерс... Ага, как Капитана Америка, мы как раз вместе получаемся Капитан Америка. Ну да... – его голос снова потускнел. - Извините, я понимаю, что не смешно. Я не очень хороший шутник. Мы пойдем?
Он шел следом за Стивеном, который просто Стив, и его котом Роджерсом и смотрел, как под тонкой тканью майки напряженно натянут позвоночник, похожий на нитку крупных бус.
И уже на пороге решился заговорить:
- Кстати, меня зовут Баки. Да, Баки, и... может быть чаю?
***
На следующий день все повторилось: те же улицы, рынок, пронизывающий ветер, напоенный солью, и знакомый абрис спины на фоне светящейся от радости праздничной толпы. Однако после рынка маршрут изменился: Баки вдруг вышел на середину моста и долго смотрел на темный разрез реки в белизне непрочного льда. Стив остановился поодаль, спрятал лицо за опушенным мехом капюшоном, поправил шарф. Он смотрел на Баки, но видел совершенно другое.
Другой мост, другое время, иную жизнь.
- Я спрыгну, вот ей-богу, Стиви, - Баки смеется, запрокидывая голову, влажно блестя глазами. - Ей-богу, Стив, - тяжелые ботинки опасно скользят по перилам, а и так слабое сердце Стива заходится болезненной судорогой.
- Бак, - побелевшими губами просит он, - слезай немедленно, ты разобьешься!
- Нет, я буду жить вечно, мы будем жить! Хорошо-то как! Как же хорошо, Стив!
Баки кричит еще что-то, и девушки, идущие мимо, смеются, а Стив ненавидит их за это, потому что Баки только больше раззадоривается.
- Слезай, Бак, пошутили и хватит.
- Я не шутил, - с Баки вдруг слетает вся веселая шелуха, и взгляд его становится темным, отчаянным. - Поцелуй, или я прыгну! Тут невысоко. И вода теплая.
Стиву хочется сказать, что это не только не смешно, но и жестоко, что это неправильно, но, когда Баки волновали подобные вещи?
- Хорошо, - с трудом выговаривает он, - хорошо. Слезай!
Баки спрыгивает, к счастью на мост, а не под него, и останавливается рядом. Стиву стыдно, ужасно неловко и вместе с тем - легко. Ему всегда легко с Баки, что бы тот ни вытворял.
Ночь обступает их, Стив и не заметил, как стемнело. Звезды, которых обычно не видно в городе, кажутся вдруг близкими и яркими, а губы Баки - мягкими, сладкими с привкусом карамели и яблок.
Стив стряхнул с себя наваждение, рывком возвращаясь в настоящее. Те же самые губы охватили сигарету, но нет такой силы в мире, которая способна снова вернуть ему право целовать их. Он так и будет ходить за Баки, как привязанный, ощущая натяжение невидимого поводка, который сам когда-то вложил в эти руки, знакомые до последней выпуклой венки, не в силах ни уйти, ни приблизиться. Без него Баки в безопасности. Без него у Баки впереди жизнь с чистого листа, без допросов, судов и осуждения. Без супергеройства и новых убийств, пусть и за мир во всём мире.
Баки, постояв несколько минут, вдруг встряхнулся, как пес после купания, провел ладонью по лицу и щелчком пальцев отправил окурок в реку.
Стив переступил с ноги на ногу, скрипнув теплыми ботинками. Он был готов снова идти за ним, но тут у него в кармане завибрировал телефон. Несколько секунд поколебавшись, он все-таки вытащил мобильный и отвернулся от моста, чтобы не привлекать внимание.
Пока он втолковывал Сэму, что и не собирался пропадать, что имеет право на отпуск, да и просто на одиночество, Баки исчез.
