Читаем Варвара Асенкова онлайн бесплатно

КОРИФЕИ РУССКОЙ И ЗАРУБЕЖНОЙ СЦЕНЫ

Издательство «Искусство» Ленинградское отделение 1974

Милостивая государыня Варвара Николаевна!

Мне кажется, нет ничего необыкновенного в том, что я обращаюсь в этом письме к Вам — женщине, давно не живущей на земле.

Известны случаи, когда живым приходили письма от мертвых. Так случалось, когда человек погибал на войне. Его уже не было — а полевая почта еще исправно доставляла адресату написанные им слова любви, обещание вернуться… Почему же нельзя представить себе иных разновременных эпистолярных отношений? Мое письмо расскажет людям, как человек, живущий в двадцатом столетии, испытал странное чувство духовной близости к женщине, умершей за сто лет до него. Проблеск такого чувства вызывают иногда у читателя даже литературные герои, не существовавшие в действительности. А Ваш пленительный образ, всколыхнувший вокруг Вас страсти еще при жизни Вашей, остается для меня и сегодня совершенно реальным. Мне иногда кажется, что Вы ушли куда-то совсем недалеко и, может быть, вернетесь.

Я знаю, как настойчиво добивались Вашей любви или хотя бы капитуляции десятки молодых, да и не молодых людей, Ваших современников, и как докучали они Вам своими домогательствами. Хочется думать, что это письмо, продиктованное живой симпатией к Вам, не было бы Вам неприятно.

С чего же начать.

Ваше лицо дошло до нас только в изображениях художников — несколько карандашных рисунков и акварелей. Как это мало! В этих противоречивых изображениях, как и в описаниях Вашей внешности, — начало тайны, истоки легенды, возникшей вокруг Вашего имени, личности и судьбы.

так писал один из современных мне поэтов о женском лице на старом холсте. Мне хочется обратить эти строки к Вашим портретным изображениям.

Горько, что Вы не дожили до появления фотографии. Два французских литографа устроили свое первое дагерротипное заведение в Петербурге как раз в 1841 году — в год Вашей смерти. Еще немного — и время сохранило бы Ваш подлинный, фотографически точный облик. Из Ваших изображений, дошедших до нас, мне особенно нравится портрет в роли Эсмеральды работы художника Гау В нем есть отблеск того необычного очарования, которым восхищались те, кто видел Вас.

Вам присваивали множество самых лестных эпитетов. Вас называли прелестным цветком русской сцены. Блестящим метеором. Милой. Наивной. Заманчивой. Божественной. Фантастической. Но чем больше читаешь и узнаешь о Вас, тем острее хочется проникнуть в тайну Вашей жизни, хоть немного продвинуться вперед. Удастся ли мне это?!

Я много читал о Вас, листая старые журналы, газеты и рукописи Ваших современников — тех, кто знал Вас близко, и тех, кто не был с Вами знаком. Из воспоминаний Вашей сестры Ольги я узнал, что жили Вы на Невском, в доме Лопатина. Дом этот (ныне — № 68 по Невскому проспекту), к сожалению, много раз перестраивался еще в Ваши времена. В архиве Петербургской городской управы сохранились чертежи перестроек. Просматривая их, я Старался угадать, в какой же квартире третьего этажа Вы жили? Даже это остается неизвестным.

На каждом шагу я с горечью убеждался, что Ваша личная, духовная жизнь не поддается расшифровке, — ни большие, главные, ни мелкие ее обстоятельства не проникают сквозь завесу времени. Любили ли Вы? С кем из сверстников связывала Вас глубокая, преданная дружба? Чем увлекались, что читали? Оплакали ли Вы, двадцатилетняя девушка, гибель Пушкина? Как отнеслись к гоголевскому «Ревизору», оказавшись в числе первых его исполнителей? Может быть, Вы видели зарево над городом, когда горел Зимний дворец? И часто ли ездили по только что открывшейся первой в России железной дороге, связавшей Петербург с Царским Селом и Павловском?

Я знаю, как много, одержимо Вы работали, почти ежевечерне выступая в новой пьесе и во имя любимого искусства лишаясь досуга и отдыха. И всетаки, неужели ни разу не зашли Вы в английский магазин, где можно было купить все на свете? Не любовались яркими тканями в итальянском, находившемся у самого Вашего дома, у Аничкова моста? Не заказывали шляпок в магазине Ксавье? И неужели ни разу не побывали в кондитерской Вольфа и Беранже, где Ваши современники попивали из маленьких чашечек шоколад, ели мороженое, листали в мягких креслах свежие журналы? Мы знаем эту кондитерскую, потому что именно в ней Пушкин выпил свой последний стакан лимонада…

В дни, когда Вы явились на столичной сцене, в Петербурге работали и выступали выдающиеся мастера русского и европейского искусства. Столица бурно обсуждала картину Карла Брюллова «Последний день Помпеи». В зале Энгельгардта давались прекрасные концерты с участием многих европейских знаменитостей. Слышали ли Вы их? Только об одном художественном событии своего времени оставили Вы нам живые впечатления — об искусстве танцовщицы Марии Тальони…

В Вашей жизни было столько волнений, оскорблений, преследований, что поражаешься: где брали Вы душевные силы для работы — каждодневной, по нескольку ролей в вечер, превозмогая усталость, нездоровье? Чего стоила Вам постоянная травля со стороны тупых театральных чиновников, злобных газетных рецензентов!

Ни один цветок не упал к Вашим ногам на подмостки Александринского театра — в Ваше время это еще не было принято. Лишь в годы, последовавшие за Вашей смертью, цветы полетели на сцены столичных театров. Восхищение публики, восторг зрителей нередко доходил до Вас в искаженных, уродливых формах.

Не знаю, как сами Вы расценивали свою судьбу Для Ваших товарищей и партнеров — Николая Дюра и Александра Мартынова — жизнь явилась тяжким бременем. Мартынов не раз даже помышлял о самоубийстве. Вы, разумеется, хотели жить, играть новые, иные роли. Не могли Вы не думать и о личном счастье, хотя многие мемуаристы и исследователи истории русского театра рисуют Вас некоей театральной Жанной Д’Арк. Трудно через сто тридцать лет после Вашей гибели разгадывать Ваши мысли, чувства, страдания и надежды. Вы ушли в самом начале своего расцвета. «А мы с тобой вдвоем предполагаем жить. И глядь — как раз — умрем», — писал Пушкин. Так случилось со многими Вашими современниками — артистами, поэтами, художниками. Так случилось и с Вами.

Люди, особенно молодые, редко думают о возможной близости смерти. Вы знали о приближении конца. И достойно несли это тяжкое бремя, казалось бы, невыносимое для человеческого сознания.

Современники горестно оплакали Вас. Они писали, что Ваши похороны напоминали похороны Пушкина. Стояла скверная погода, лил дождь, но тысячи людей пришли проводить Вас. Плакали мужчины и женщины, шедшие за Вашим гробом на Смоленское кладбище, плакало само петербургское небо.

Скульптор, академик Иван Петрович Витали сделал Ваш скульптурный портрет, который и был установлен на могиле.

Вас не забыли. Русские газеты и журналы время от времени посвящали Вам статьи и заметки, большей частью восторженного характера, напоминая новым поколениям любителей театра о Вашем ярком служении русской сцене. Оживали легенды, сложившиеся вокруг Вашего имени, появилось даже несколько романов, где Вы и близкие Ваши стали центральными героями полуфантастических событий. Последующие десятилетия многое изменили в России. Вы не смогли бы даже представить себе ее сегодняшний облик.

В 1938 году Ваши останки были перенесены со Смоленского кладбища в некрополь Александро- Невской лавры, где покоятся многие выдающиеся художники, артисты, композиторы России.

А потом Вам пришлось погибнуть вторично.

В 1941 году, ровно через сто лет после Вашей смерти, над Россией разразилась война — она называется Великой Отечественной. Вы знали по книгам и рассказам близких о событиях Отечественной войны 1812 года. Эта оказалась куда страшнее. За прошедшее столетие люди придумали новое смертоносное оружие. Огромная пушка, нацеленная на наш с Вами город, метнула дальнобойный снаряд, ударивший в Вашу могилу От нее не осталось ничего только осколки памятника, глубокая яма и на дне ее — темная вода. Вам уже не было больно. Больно было нам, узнавшим про это бессмысленное злодеяние. После войны началось восстановление разрушенных памятников города, мест, дорогих каждому его жителю.

Скульптор Давид Абрамович Спришин восстановил Ваше надгробие, Ваш скульптурный портрет отныне и навечно.

Память о Вас не угасает И вот пишется книга, посвященная Вашей судьбе.

В середине двадцатого века были написаны две небольшие книжки, посвященные Вашему сценическому творчеству. Их авторы впервые серьезно изучили скудные отзывы современников в тех самых газетных и журнальных рецензиях, которые то возносили Вас, то язвительно корили, но ни в том, ни в другом случае не давали сколько-нибудь полного представления о Вашей игре.

Мне же, Варвара Николаевна, хочется рассказать читателям не только об актрисе Асенковой, но и о женщине, человеке, личности. Хочется рассказать о Вашей жизненной драме, которую Вы мужественно пронесли через сотни комедий и водевилей. Она раскрылась передо мной в разрозненных фактах, чертах, деталях.

Удалось разыскать несколько неизвестных и малоизвестных документов, имевших влияние на Вашу судьбу или отразивших ее повороты. И все же в Вашей жизни для нас много пробелов, неразрешимых тайн и загадок. Не знаю, будут ли они когда-нибудь раскрыты.

В Ваше время было принято называть пьесы двойным названием, например: «Гусарская стоянка, или Плата тою же монетою». Мне захотелось так же назвать главы этой книги.

Я не прощаюсь с Вами. Я отправляюсь в путешествие во времени и пространстве и поведу читателя по Вашим следам.

Преданный Вам

Автор

В клубном саду на Мойке играли девочки: Надя, Вера, Дуня и Варя. Две первые не отличались привлекательностью. Зато Дуня и особенно Варя были прехорошенькие. Надя и Вера обычно затевали какие-нибудь кукольные представления с танцами и песнями, Дуня предпочитала «дочки-матери», а Варя всегда побеждала в серсо. Игры сменялись веселой возней. Девочки бегали взапуски по саду, забирались в оранжерею, входили в манеж, где пахло лошадьми и в любую погоду стоял густой сумрак.

I В семь часов вечера служитель выгонял детей из сада, к этому времени сюда собирались члены клуба — играть в кегли и в карты или упражняться в верховой езде. Не мог же в самом деле старый служитель знать, что, ворча на девочек и подталкивая их к воротам, он бесцеремонно обходится с будущими известными актрисами Надеждой и Верой Самойловыми, будущей писательницей и хозяйкой знаменитого литературного салона Авдотьей Головачевой-Панаевой и прикасается к самой загадочной легенде русского театра — Варваре Асенковой. Старый немец не был провидцем. А девочки брели по набережной Мойки и, останавливаясь у чугунной ограды, глядели, как по черной воде плывут сорванные ветром листья.

Поначалу ничто не омрачало жизнь этого квартета подружек. Они горячо спорили о воспитании кукол, судили и рядили, отдать ли их в театральное училище, чтобы выучить на танцорок, или выдать замуж за богатого человека, у которого есть свой дом и свои лошади и который, конечно же, будет делать дорогие подарки. Споры по этому поводу носили мирный характер.

Вдруг, завидев собаку или нарядный экипаж, девочки забывали о только что начатом разговоре и пускались наперегонки. А потом возвращались домой и окунались в жизнь, постоянно связанную с театром. Родители сестер Самойловых были актерами, родители Авдотьи — артисты Брянские, и все они, как и мать Вари, Александра Егоровна Асенкова, отдавали свои главные заботы Большому театру Но время шло. Девочки взрослели. И однажды Надя, задумчиво глядя под ноги, будто невзначай спросила высокую черноволосую Варю:

— Как поживает твоя матушка?

Александра Егоровна воспитывала детей без мужа, одна, разрываясь между театром и домом, и пользовалась известностью и уважением.

— А отец? Пишет ли? Или уж вовсе забыл про вас? Ветреники они, эти мужчины, — говорила некрасивая Надя со знанием дела и как будто бы золотила пилюлю, но позолотить ее было невозможно, потому что она была ядовитой, и каждая из девочек прекрасно понимала это.

Отец Александры Егоровны Асенковой, дед Вари, кажется — грек, был привезен из Константинополя и поступил в услужение к помещику Сашу маленькой отдали в Театральное училище, в балетный класс, где ее принялись обучать танцам, пению и фехтованию на рапирах.

Саша с самого начала учения обнаружила не столько прилежание к искусству, сколько бойкость и строптивость нрава, за что снискала любовь подруг и настороженное, недоверчивое отношение начальства.

Однажды, путешествуя по коридорам и классам училища, Саша забрела в класс декламации, где занимался со своими воспитанниками князь Шаховской, драматург и театральный педагог

— Что ты за птица? — удивился Шаховской, уставившись на незнакомую ему девочку

— Балетная, ваше сиятельство, — ответила Саша без тени какого-либо смущения и даже хихикнула, потому что князь имел чрезвычайно комичную наружность, да и к тому же не выговаривал многих букв алфавита.

Так же свободно отвечала она и на другие вопросы.

— Да ты пгебойкая! Выпиши-ка голь из комедии «Любовная ссога» да выучи ее. Слышишь ли? Выучи непгеменно. После явишься ко мне.

Саша удалилась и тут же забыла разговор с князем, которого в училище, кроме нее, боялись все.

Учить какую-то там роль она и не подумала.

Но через несколько дней Шаховской, запомнивший юную балетную, вызвал ее к себе. Она явилась, чувствуя себя, как и прежде, вполне свободно.

— Что, выучила голь? — спросил ее князь.

— Нет, ваше сиятельство, — без заминки ответила Саша.

— Почему же не выучила?

— Некогда было-с.

— Магья Фганцевна, — сухо обратился князь к главной надзирательнице училища Казасси. — Выс-секите ее немедленно, с-сделайте одолжение.

На этот раз буква «с», обычно пропадавшая в речи князя, прозвучала совершенно отчетливо.

Саша выучила роль из комедии «Любовная ссора», как о том «убедительно попросил» ее князь Шаховской.

Но Шаховской рано торжествовал победу.

Декламируя выученную роль в классе, на репетиции, Саша так ужасно выговаривала и коверкала слова, как будто не ее отец, а сама она только что прибыла из Константинополя и о правильном русском произношении никогда не слышала. Делать это было тем более рискованно, что произношение Саши разительно напоминало выговор князя Шаховского. Девочки покатывались с хохоту. Князь побагровел.