Читаем Варвара онлайн бесплатно

Давно это было: годов шестьдесят, или семьдесят прошло с тек пор. Худо жилось в ту пору в Сибири. Хоть и просторно было, а народ жил бедно — подати тяжелые были, неурожаи случались, скот часто падал. А в наших местах и совсем тошно было: кругом лес да болота, летом гнус заедал, а зимой такие морозы да бураны были — птица на лету замерзала. Наша деревня стояла в самом глухом месте: от города верст полтораста и от тракта верст сорок. Многие мужики до старости доживали и не знали — какой есть город и в которой стороне стоит. Даже поп и тот к нам один раз в год приезжал — когда по сбору ездил, да сразу за весь год ребят крестил и покойников сверх земли отпевал. Начальство по десять лет не заглядывало. Я до двадцати лет в деревне прожила, а заседателя один раз видала — когда большая беда у нас стряслась.

Жила в нашей деревне вдова, крестьянка Пенкина с сыном. Люди были небогатые… А хорошие, уважительные. Хлеб сеяли, две лошади имели, корову, овец, домишко свой.

Михайле Пенкину в то время годов двадцать было.

Красавец парень был: высокий, волосы черные в кольцо; лицо хоть и смугло, а чистое, с румянцем; глаза, как угли и брови черные — дугой; усы пробивались. И по характеру хороший парень был: тихий да уважительный. Работал и всем хозяйством правил — как настоящий мужик. А с бедностью справиться не мог — то скотина падет, то хлеб не родится. По бедности и одевался: серый азям в заплатах носил, да бродни дырявые, а наши девки глаз с него не спускали — любовались глазами черными, да кудрями непокорными. А он кроме сестры моей Варвары ни на кого смотреть не хотел. Бывало, девки с парнями выйдут в праздник на полянку — в хоровод играть, или в лес пойдут — венки завивать, Михайлу с Варварой водой не разольешь. Смотрят друг на друга, молчат, зубы скалят и рук не разоймут.

Варвара в молодости тоже красивая была — как раз под пару ему. Высокая круглолицая, белая да румяная; глаза синие и большие, волосы русые, и коса до пояса. Бывало в праздник оденет сарафан кумачовый, да в косу вплетет ленту алую чуть не до полу, выйдет с девками на полянку, из всех выделяется: голос звонкий — на всю деревню слышен. С девками дурит, а к Михайле Пенкину, как приворожена.

Маменька по женскому сердцу мирволила им. А тятенька прочил ее за богатого парня из Казаткуля; даже разговор был с родителями этого парня.

Тятенька наш был строгий и хозяйственный, первый человек на сходе. Бывало мужики полдня галдят да спорят, а он сидит где-нибудь на бревне, черную бороду перебирает и слушает. А потом, как скажет — так сход и постановит.

Как же ему было отдать Варвару за бедняка?

Пенкин знал про это и часто Варваре говорил:

— Чо, Варя… разлучат нас?

Варвара только смеется:

— Не разлучат!

— А нужда…

Варвара нахмурится и отрежет:

— Разлучат…. удавлюсь!.. Либо в озеро брошусь.

Я хоть и маленькая была, а про их дела знала.

Бывало, увижу их вдвоем, прибегу домой, дух не переведу, матери рассказываю:

— Маменька!.. Варька с Михалкой за гумном… целуются!.. Варька кудри ему гладит… а он ей косу расплетает…

А маменька только цыкнет на меня:

— Цыц ты!.. Марш на печку!.. Ишь чо удумала… Маленько, а подглядывашь… Вот выпорю ужо!..

Пенкин часто захаживал к нам — с братом Иваном одногодки и товарищи были.

Придет, бывало, с братом калякает, а с Варвары глаз не спускает.

А Варвара ходит и как кумач пылает.

Так года два они и хороводились, пока не стряслась с ним беда.

По весне Пенкин с братом Иваном уехали на пашню — работать.

Пашни наши были рядом: от Пенкиной избушки до нашей — версты три.

В ту пору проезжал из города в Казаткуль дядя Пенкина — родной брат его матери — богатый мужик и Казаткульский старшина. Ездил в город с мукой. Распродался, купил, что следует для хозяйства и через нашу деревню домой возвращал я. В деревне не остановился, проехал дальше и по пути заночевал у Пенкина не пашне.

Конечно, встретились, как родственники, друг другу обрадовались.

Пенкин бросил работу, давай дядиных лошадей распрягать, чайник кипятить.

А дядя ходит вокруг избушки, смотрит его сбрую, соху, бороны и похваливает:

— Ничо… Хозяйственно!..

Мужик был степенный, рассудительный, росту большого, борода русая — лопатой, в плечах — сажень; кумачовую рубаху носил, да штаны синие, дабовые— кумач да даба в ту пору в моде у нас были.

Вскипел чайник. Сели в избушке чай пить. Пьют, калякают…

Дядя рассказывает: был в городе, продал сорок пудов муки, купил железа на ободья, чаю кирпич, сахару, бабе на платье; да три целковых наличных осталось. Дома хотя и достаток, а купленное про запас — не мешает.

— А у нас, — говорит Пенкин, — не то што про запас… даже што ежечасно требуется и тово не хватат…

— Ничево, сынок… не завидуй… будешь работать — наживешь больше нашева!

— Да я не завидую… так… к слову пришлось…

А у самого, как после рассказывал Пенкин, вдруг почему-то сердце вскипело — вспомнил про нужду свою, да про Варвару.

Посмотрел дядя в поле, видит: ночь подходит.

— Ну, — говорит, — сынок, притомился я… Услужи дяде — пусти моих вороных к траве… а после — напой. Они у мена балованные — сразу поить нельзя.

Пенкин с радостью:

— Ложись, спи… все сделаю!

Дядя, как лег, так и захрапел.

Спутал Михайло лошадей, пустил к граве, подошел к повозке, смотрит: в повозке на сене железо лежит, чаю кирпич, кулек с сахаром и покупка в бумаге.

Постоял, посмотрел и подумал:

— Эх ты, жись!

И опять вскипело сердце, опять нужду да Варвару вспомнил.

И вдруг показалось: не нужда, а дядя поперек дороги стоит.

Затрясло…

Перекрестился, да бегом в избушку.

Понял, — откуда такие мысли в голову лезут.

А дядя лежит у дальней стены и на всю избушку храпит.

Скинул азям, не разуваясь лег. А уснуть не может — ворочается.

Взглянул на открытую дверь: на пороге стоит босой старик, в белой рубахе и в белых штанах, на голове белые кудлы дыбом; стоит и шепчет:

— Ну… што же ты?

Вскочил Пенкин на ноги. А старик будто провалился.

Выбежал из избушки, — и там никого нет. Темень. Только слышно — как кони травой хрустят да похрапывают.

Постоял.

В поле теплынь, духота, а у него по спине мураши ползают. Голова, как овин.

Пошел лошадей поить.

Напоил й опять лег. Лежит, боится на дверь взглянуть, а самого к двери тянет.

Взглянул: у порога опять кудлатый старик стоит.

Стоит и шепчет:

— Ну, чо, паря?.. Ежели шо… помогу…

Опять вскочил парень на ноги, чует, как лихоманка все тело трясет, с головой справиться не может, спрашивает:

— Поможешь… а как?.. чем?..

Старик шепчет:

— Около избушки… у порога… топор…

Кинулся Пенкин к дверям, не помнит, как схватил топор, как подбежал к дяде и ударил топором в лоб…

Мужик взмахнул руками, враз поднялся на ноги, обхватил руками столб под матицей и крикнул

— Миша!..

А тот ему второй удар обухом в косицу…

Грохнулся, как бревно.

Бросил Пенкин топор… — и вон из избушки.

Выбежал, присел к стене около дверей, зажал руками голову и замер.

Не помнит — сколько просидел…

После почувствовал: ветерок лицо обдувает…

Взглянул: заря занялась… листья на березах шуршат… по траве роса блестит… птица в лесу чирикает… Кони наелись… лежат в траве — дремлют и покрапывают

Вспомнил, что наделал… опять затрясло.

Вскочил на ноги, заревел:

— Ну… что-же ты… дедушка!.. Помоги?.. куды я теперь?..

Смотрит кругом: никого нет… и ответу нет…

Опять повалился на землю, стал думать. Потом поднялся и пошел к нашей избушке — к брату Ивану.

Пришел, рассказал о своей беде.

Брат Иван спрашивает:

— Чо же думашь делать?

— Пришел за тобой: пойдем… помоги на телегу взвалить… не управиться мне… чижолый… в крови перепачкаюсь.

Иван взмолился:

— Што ты!.. Бог с тобой!.. Зачем меня та?..

Посмотрел он на брата и таким голосом сказал, что у того душа замерла:

— Не поможешь… убью!.. Мне теперь один конец…

Не стал спорить Иван, пошел…

Дорогой два раза отпрашивался. У Пенкина един ответ:

— Молчи, Ванюха; не вводи во второй грех!

Пришли к избушке.

Иван взглянул на убитого, да так на месте и обмер.

Вытянулся старшина чуть не во всю избушку, руки и ноги в разные стороны разбросал, зубы оскалил; на лбу черная щель, а на правой косице — дыра черная. И на лбу и по косице белые кости торчат. На лице, по бороде и по кумачовой рубахе кровь запеклась. И вокруг головы, по земле — лужи крови застыли.

Кое-как очухался Иван, помог поднять и на телегу взвалить покойника. Тихонько обратно поплелся — как пьяный шел.

Вернулся и весь день в траве пролежал. Весь день кони без воды стояли. А Пенкин запряг дядиных лошадей в повозку, вывел на дорогу, настегал и направил в Казаткуль. Ни денег, ни покупок не взял.

Потом вернулся к избушке, запряг свою лошадь в телегу, взял топор, железную лопату и повез покойника к болотy — верст за пять у болота свалил. Раздел донага.

Отрубил топором одну ногу и зарыл в ракитнике около воды. Огрубил вторую ногу и отвез к своему залогу. Отворотил пласт и под пластом зарыл. Вернулся к болоту. Стал думать, что делать дальше с туловищем?

Потом нарубил сухого ракитника, развел костер и стал палить дядино тело; палил до захода солнца — только обуглилось. Измаялся — бросил.

Отдохнул, вырыл в ракитнике вторую яму и закопал.

Подержал в руках дядины вещи, подумал и бросил в костер.

Только к ночи в свою избушку вернулся, — весь день промаялся.

А дядины лошади пришли домой.

В Казаткуле мужики тревогу подняли. Заседателю донесли.

Через неделю в нашу деревню и заседатель явился.

Опросил всю деревню — от старого до малого.

Конечно, все показали, что через деревню Казаткульский старшина проехал, а куда делся — никто не знает.

Так ничем дело и кончилось. Пропал и пропал старшина. Кони пришли, вещи целы, значит не ограблен и не убит, сам куда-то пропал.

Брат Иван вернулся с пашни и три дня на печке валялся — хворал. Заходил к нам и Пенкин — бледный, хмурый.

С братом покалякают и с Варварой где-нибудь пошепчутся…

Как-то вечером говорит Варвара маменьке:

— Седни пойду к тетке ночевать…

— С чево это, спрашивает маменька, што ты там не видала?

— Так… звала она меня…

— Ну што ж… иди, коли охота пришла.

К ночи Варвара ушла.

Тетка тоже удивилась:

— Ты чо, Варя?

— Ночевать, говорит, пришла… Тятенька изобидил…

— Ну… милости просим… ночуй ужо… Отца твово сорок годов знаю… Знаю што за родитель!..

Повертелась Варвара и, как стемнело — шмыгнула на гумне. А там Пенкин поджидал ее.

Дворы были рядом.

Вот тут он и рассказал ей обо всем — што натворил…

Он рассказывает, Варвара тихонько ревет…

А тетка — баба дошлая была — притаилась за плетнем, да слушает. Вернулась Варвара в избу — глаза запухли.

Тетка спрашивает:

— Што с тобой, Варя?

— Говорю — тятенька изобидил… жизни никакой нету!..

Тетка виду не подала — будто ничего не слыхала.

Утром Варвара вернулась домой и весь день проплакала. Потом три дня ходила как тень. За три дня высохла — краше в гроб кладут.

Маменька как ни добивалась — ничего не могла добиться. Молчит и плачет.

Брат Иван опять уехал на пашню. А тятенька со вторым братом перед тем в город уехали — муку продавать повезли.

Тетка три дня молчала, а потом бабий язык не выдержал — шепнула соседке…

Ну, а дальше — дело известное.

В тот же день, к вечеру, вся деревня знала.

На четвертый день тятенька вернулся. Вызвали его на сход…

Сход порешил: обоих дружков арестовать, допрос снять и в волость отправить.

Староста да человек десять понятых, на двух телегах, на пашню поехали. Пенкин в поле был.

Староста даже ружьишко с собой захватил — одно во всей деревне было. Тятенька сел на коня верхом и тоже поехал. Осунулся он в этот день, почернел. Весь день по двору молча ходил, пальцами бороду перебирал, глазами горел — в лицо страшно было посмотреть.

Маменька с Варварой весь день ревели, я тоже.

Уехали мужики.

Приехали сначала к Пенкину.

Застали его за сохой — на полосе.

Слезли с телег, поздоровались. Пенкин немного в лице изменился. Помолчали.

Староста на слова не прыткий был. Снял картуз, покряхтел и заговорил;

— Ну… чо, Михайла… сказывай!

Пенкин побелел:

— Чо сказывать?

— Кайся, паря… нам без греха… и тебе легче будет…

— О чем вы?

— Сам знашь… Чо зря язык трепать!

Загалдели и мужики, стали ближе к Пенкину подходить:

— Сказывай, паря…

— Сымай грех!

— Зря канителишься…

— Куды дел Казаткульского старшину?

Взмолился Пенкин:

— Што вы… Бог с вами!

Остановились. Молчат.

Посмотрел на всех староста, опять крякнул:

— Ну… чо, ребята… надо приматься… валяй!

Навалились мужики на Пенкина и начали хлестать — кто по лицу, кто по спине, кто ногой, в брюхо, в бока.

Свалился.

Ногами слегка потоптали.

Молчит.

Вспотели. Стали дух переводить.

Тятенька со старостой в стороне стоял и к делу не прикасался.

Староста подошел к Пенкину и опять просить стал.

— Ну… чо же, паря?.. Сказывай!.. Сам потонул в грехе… Чо же нас мытаришь?

Лежит Пенкин — в черных кудрях кровь показалась, лицо в синяках запухло — а молчит.

Кто-то из мужиков посоветывал:

— Вздохи маленько надо отбить… сазнатца!

Схватили за руки, за ноги, раза три подняли и спиной на землю бросили. Изо рта кровь хлынула.

Молчит.

Один из мужиков взял с телеги старостин дробовик, подошел:

— Шомпол надо в зад пустить… До сердца дойдет… Сазнатца!

Застонал парень, заговорил:

— Не надо… Водицы бы…

Отвязали от телеги логушку, подали.

Раза три принимался пить — никак не может, кровь захлебать. Кое-как отошел. Стал рассказывать:

— Не хотел я… Нечистый попутал… вышиб из ума!.. Не помню, как топор схватил, как зарубил…

Остановился, дух перевел и опять:

— Опомнился я… За Иваном сходил… Взвалили на телегу… А к ракитам один увез… Один рубил на части… Один зарывал… Мучился… Душу выворотило!..

Замолчал.

Мужики после рассказывали: долго и они молчали; стояли, держались руками за пояса, а языком повернуть не могли.

Кое-как очухались.

Староста велел на телегу класть.

Нарвали мужики травы, сделали на телеге подстилку и стали Пенкина поднимать.

Тихонько положили.

А Пенкин стонет и все рассказывает: где зарыл ноги, где туловище; как мучился, как руки хотел на себя наложить…

— А вот теперь, — говорит, — рассказал… и легче мне!

Староста смеется:

— Вот так-то бы давно… чудак человек!

Подошли мужики к тятеньке:

— Ну, чо, Иван Степаныч… теперь к тебе поедем?.. Надо Ванюху-то поучить!?

Вышел тятенька вперед, посмотрел и говорит:

— Ехать ко мне не зачем! Поучить сына сам могу… вы меня знаете, мужики… правов своих я не лишен! Значит, не о чем беспокоиться… Сам представлю — куды следует!..

Пал на коня и ускакал к своей избушке на пашню.

Пенкина прямо с пашни в волость увезли.

А брата Ивана тятенька вечером привез на телеге домой — полуживого. Так уходил вожжами — узнать было невозможно…

Потом взялся за Варвару — с полчаса по ограде за волосы таскал, косу начисто вырвал…

Маменьку кнутом бил…

Младший брат, Влас, убежал за деревню к озеру.

А я в погребу просидела.

На другой день тятенька сам отвез Ивана в волость,

Там заседатель снял с парней допрос и в город отправил — в острог.

В остроге до суда три года просидели.

Потом и суд вышел.

Брату Ивану общество приговор дало — суд оправдал его.

А Пенкину дали: двести плетей и каторгу.

После этой беды Варвара словно переродилась.

Раньше была веселая, певунья. А после того сразу умолкла.