Читаем Варламов онлайн бесплатно

I

Под стать шекспировскому Фальстафу.

Тот же исполинский рост и литая дородность телосложения,

крутые плечи и тяжелые руки завзятого драчуна, неторопливая

обстоятельность движений и лукавый задор в глазах.

Сродни Фальстафу и его развеселый озорной нрав, шутейная

колкость речей, готовность поднять на смех любого, кто подвер¬

нется, и похохотать вволю, раскатисто и долго.

Роли этой не сыграл на сцене, но сам был Фальстафом рус¬

ского театра.

Нес в себе такой силы комический заряд, что вокруг всегда

бурлила вольная стихия смеха. Все в его толковании оборачи¬

валось убийственно смешной стороной — и правда маленьких

страстей, и большая расчетливая ложь.

Издавна известно: ничто не дается театральному зрителю так

легко и актеру так трудно, как смешное. Посмеяться ничего не

стоит, рассмешить — дорого обходится. Не про него то сказано.

Все шло в руку свободно и споро. Не ведал ни потного усердия,

ни натуги в сценическом существовании.

Знание душевных свойств и повадок людских, житейские на¬

блюдения собирал крохами — тратил ворохами.

Не было в его представлениях о природе актерского творче¬

ства сколько-нибудь сносного порядка, стройности. Все вразбросе,

вразладе, не взвешено, не осмыслено. Однако же в своем беспо¬

рядке разбирался проворно и безошибочно, знал, откуда что взять

и что к чему приспособить. Постигал все безотчетно, напролом,

в полном доверии к своему чуткому наитию.

Каждая роль была приговором и исповедью. Обретал право

на то беззаветной искренностью, проникновением в дальние зад¬

ворки внутреннего мира человека, живым воплощением мордо-

бойной правды. Умел внушить зрителям свой взгляд на образ

сильно, убедительно, неотступно. Самозабвенная отдача возме¬

щалась большой прибылью — сокращением расстояния между

актером и ролью до тожества, до одинакового с ролью чувство¬

вания.

Никогда, кажется, не держался однозначной причинности

действий, поступков и поведения своих героев. Пройдя через про¬

сторы великих страстей или теснину грошовых чувств, наглядно

открывал цельность человеческой натуры. И в цельности этой

искал и находил сложные, многослойные сопряженные подроб¬

ности, единичность в общем. Так, угрюмый чинодрал оказывался

нежным отцом, смирным мужем и богобоязненным христиани¬

ном; продувной плут —робко влюбленным ревнивцем; достойный

снисхождения жалкий глупец — способным навредить хуже зверя

лютого; корыстолюбивый толстосум — человеком неуемной, раз¬

машистой, удалой души.

Кто видел его в спектаклях, неизменно восторгался многотруб¬

ной медью голоса и его задушевной распевностью. Не голос, а хор

голосов в одной груди; то гремит колоколом башенным, то зали¬

вается бубенцами. Ни жестов, ни мимики — ничего не надо, толь¬

ко бы этот голос — богатый, гибкий, чистый, со всеми его тон¬

кими переливами и оттенками. А какое произношение, сколько

в нем смаку, вкуса! Как звучно, звонко, полновесно, кругло или

колюче каждое слово... Да что слово? Прислушайтесь к знакам

препинания. Он ведь их тоже играет — знаки препинания... Рас¬

ставляет их так причудливо, что они приобретают особый смысл.

У него удивительны многоточия, уморительны запятые, полны

лукавства кавычки!

Впрочем, ему ничего и не надо говорить, ни одного слова.

Все поймешь, уразумеешь и без слов, в немом его молчании — так

выразительны глаза. Скажет все одними глазами. Как посмотрит

взором настырным, в упор, или скользнет безразлично, мимоле¬

том... Взгляд его — до озноба суровый и злой, может засверкать

искорками смешинки; то мутные, немигающие, тупые буркалы

отпетого самодура, то жадные зенки завистника, то ясные очи

милого добряка. Зачем ему слова, жесты? Сыграет все неподвиж¬

но сидя, только глазами, едва заметным изменением линии бро¬

вей, складки губ — горькой или улыбчивой. И все как на ладо¬

ни, — и что на уме, и что на душе.

А его говорящие руки! Кулаки — тяжелые, что твой молот,

зашибут насмерть; ладони — лопаты загребущие, до всего дотя¬

нутся, но могут стать они и изящными, легкими, белыми, — пор¬

хать, словно птицы; а то — вкрадчиво шевелиться, пособляя сло¬

ву прельстить, обмануть, сбить с толку; размашисто разлетятся,

призывая залюбоваться широтою души, а то — повиснут плетьми,

беспомощные, занемелые — обманут, обойден сам! Речистые руки,

смышленые.

И походка. Смотрите, следите за тем, как вошел, прошелся

по сцене, сел, встал, махнул рукой, пошевелил пальцами, повел

плечом, зажал бороду в кулак, потер лоб... Достаточно и этого, —

уже знаете, что за человек, что хочет, чем движим. И слов не

надо.

Со временем актерский образ его и богатство творческого сна¬

ряжения, щедрая одаренность обросли легендами, кажутся те¬

перь сказочными. Да ведь сказочной была его известность и при

жизни. Портреты его печатались во многих тысячах на табач¬

ных пачках, обертках конфет, на жестяных банках с леденцами,

на страницах детских книжек «Раскрась сам». Такого ни с кем

еще не случалось.

Любил называть себя лицедеем, а не актером. И лицедейство

было для него не занятием ради жизни, а единственным видом

на жизнь, призванием и назначением отроду. И театр — не хра¬

мом, а мастерской, где работал, радовался делу, находил приволье

и покой.

Вне театра не было у него ровно никаких влечений и привя¬

занностей, ни семьи, ни забот. Жил только в репетиционном

зале да на сцене, входя в чужую жизнь и сделав ее своею. Все

остальное время — скука и тягомотина, пусто и зябко. Театр —

то, с чем утром встал и на ночь лег. Театр —слава и держава.

Случалось, обделяли ролями, давали не то, чего добивался.

Думаете, обижался, воспринимал драматически? Нет, не в том

жанре жил! Мечтал о короле Лире, а приходилось играть черт

те что — дурашливые водевили. Ворчал себе под нос, но утешал¬

ся скоро: ведь водевиль — не гиль... И куролесил напропалую,

разогнав пустяковую роль в такое самодвижение, что нет-нет

да и возникал на сцене вовсе не заложенный в литературном со¬

чинении емкий образ. Но бывало и тратился на несусветную че¬

пуху.

Всегда стоял в стороне от суеты закулисных ссор и непри¬

стойной возни вокруг лакомого пирога славы. Но и в стороне от

гражданских бурь времени, в глухом и блаженном неведении

о том, что там, какой век на дворе?..

Це был он ни особенно умен, ни хорош собою, ни знатен

родом. А дружбы с ним искали надменные столичные с.ановники

и именитые ценители искусства. Слали ему благодарные записки

и корзины цветов холеные светские гордячки и дебелые супруж¬

ницы гостинодворских купцов. Знались с ним великие русские

писатели и исходили тоскливой завистью сценические красавцы —

«первые любовники». До боли отбивали себе ладони непокорные

властям, смелые и независимые в суждениях, вольнодумные сту¬

денты и понаторевшие в искусстве Мельпомены театралы, кото¬

рых уж, кажется, ничем не проймешь.

Всех влекло к нему только одно — неоспоримый, блистатель¬

ный талант. Всех привораживал и всем казался этот талант

неразменной монетой, бездонным ключом. Не понимал сам, что

он — большой, необыкновенный актер, но понимали это все.

Находились люди — и не восторженного десятка, — что почи¬

тали его гениальным.

«Первейший комический актер нашего времени» — писали о

нем. И сокрушались: «Мог бы встать в один ряд с величайшими

трагическими актерами века, если бы не тупоголовое театральное

начальство».

В наше время считался бы еще совсем молодым” артистом,

когда сыграл роль Болынинцова в «Месяце в деревне». Испол¬

нительница главной роли в этом спектакле, всегда ревнивая к

чужому успеху Мария Гавриловна Савина, привела автора за

кулисы, знакомить «с нашим Большинцовым».

—       Вы его не знаете, — говорила она, — всего четыре года в

театре.

Иван Сергеевич Тургенев обнял «Болынинцова», поцеловал

его и сказал:

—       Я никак не думал, не мечтал, что из этой роли можно сде¬

лать так много. Если бы я мог представить себе, до какой сте¬

пени простирается искусство актера, то, наверно, обратил бы

больше внимания на эту роль, дал бы вам больше материа¬

ла. А то ведь одна канва, а вы такой чудесный узор вышили по

ней!

И посмотрел на него, ласково улыбаясь, пожелал доброго

пути на сценическом поприще.

С лихвою сбылось эго пожелание. С тех пор только и видел

что ласковые улыбки: друзей и незнакомцев, господ и слуг. Не

было у него врагов, бранчливых критиканов и недоброжелателей.

И когда умер в 1915 году, вся Россия скорбела по нему, все

газеты откликнулись на его смерть. И появилась, например, в да¬

леком от столицы Владикавказе, на страницах газеты «Терек»

статья за подписью «С. К.».

В статье говорится о нем как о «корифее русской сцены», об

«огромном его даровании», редком, недюжинном, могучем талан¬

те, «исключительной по своему значению его работе» и особенно

о том, что он «не замкнулся на Александрийской сцене. Свои

лучшие вещи он показал почти всей России, совершая многочис¬

ленные поездки по провинции, и, кажется, нет города, который

не знал бы его».

«С. К.» — Сергей Миронович Киров.

От Тургенева до Кирова! В одной жизни, кажется, умести¬

лись два века. Счастливая жизнь!

Он так и сказал о себе репортеру «Петербургской газеты» на

другой день после того, как театральная общественность громко

отпраздновала тридцатипятилетие его сценической деятельности:

—       Я счастлив... Самое высокое чувство — это чувство удовле¬

творения, которого до сих пор я не знал, не испытывал.

Мне всегда хотелось чего-то большего.

Всегда я был недоволен собой. И всегда я с отчаянием ду¬

мал, что пережить удовлетворение — удел немногих, в число ко¬

торых мне не суждено попасть.

Горько, больно было мириться с таким сознанием.

Но вчера я впервые познал это чувство.

И теперь, если бы меня спросили, кем я хочу быть, я не за¬

думываясь ответил бы:

—       Кроме Варламова — никем и ничем!

Это он и был — Варламов.

II

Когда сотрудник театрального журнала «Рампа и жизнь» об¬

ратился к нему с просьбой написать историю своей жизни для

книги «Галерея сценических деятелей», смущенно улыбаясь от¬

ветил:

— Я расскажу тебе, а уж ты, голубчик, пиши сам. Торопить¬

ся не стану, поспеешь за мной.

И начал:

«Я сын знаменитого композитора Варламова».

Вот и все об отце. Нет, это слишком скупо. Дополнения со¬

вершенно необходимы.

Вся Россия пела и поет доныне:

Вдоль по улице метелица метет...

Кажется, что песню эту сложил сам народ — так безусловно

народна она по духу, по ладу. Трудно представить себе, что со¬

чинял ее композитор, сидя за роялем и записывая на нотную бу¬

магу закорючки звуковых знаков. А было именно так. Сочинил

«Метелицу» Александр Егорович Варламов.

И знаменитый «Красный сарафан»:

Не шей ты мне, матушка,

Красный сарафан...

И еще:

Что мне жить и тужить

Одинокой...

Песни эти тоже живут до наших дней.

И великолепный романс на слова Лермонтова:

Белеет парус одинокий...

И на слова Фета:

На заре ты ее не буди...

И на слова Кольцова:

Так и рвется душа...

Александр Егорович Варламов — личность примечательная в

истории русской музыкальной культуры.

В десятилетнем возрасте (1811 г.) был он отдан в Придвор¬

ную певческую капеллу. Пел высоким и звонким, чистым маль¬

чишеским дискантом. Самоучкой, по слуху стал играть на скрип¬

ке. И играл так хорошо, что, услышав его однажды, директор

капеллы, известный композитор Д. С. Бортнянский, повелел «обу¬

чить недоросля Варламова нотной грамоте». А тот самостоятель¬

но выучился играть еще и на фортепьяно, виолончели и на ги¬

таре.

Когда спал с голоса, то есть с возрастом лишился мальчише¬

ского дисканта, назначили его учителем певчих.

Уже в те годы начал тайком сочинять музыку.

Восемнадцати лет от роду был отправлен на службу за гра¬

ницу — учителем певчих русской церкви в Гааге. За четыре года

жизни в Голландии заметно пополнил свое музыкальное обра¬

зование.

По возвращении на родину вновь служил в Придворной ка¬

пелле, а затем — получил должность при дирекции московских

казенных театров, возглавлял которую автор известных истори¬

ческих романов М. Н. Загоскин. Был «дирижером в исполнении

водевилей», а с 1834 года — «композитором музыки для драма¬

тических спектаклей». Писал музыкальные вступления, антрак¬

ты, хоры, песни ко многим самым различным спектаклям, от ко¬

медии А. Шаховского «Двоемужница» до драмы «Эсмеральда» по

роману Виктора Гюго «Собор Парижской богоматери».

По просьбе большого своего друга Павла Степановича Моча¬

лова сочинил мелодии трех песен Офелии для спектакля «Гам¬

лет», того самого спектакля Московского Малого театра, в котором

Мочалов играл заглавную роль и который остался в памяти по¬

колений благодаря бессмертной статье В. Г. Белинского.

Но в русской литературе сохранились и прямые слова о вар-

ламовском вкладе в «Гамлета».

В рассказе «Великий трагик» Аполлон Григорьев говорит о

песнях Офелии, положенных на музыку «инстинктивно гениаль¬

ным Варламовым».

В письмах Н. В. Станкевича — литератора и передового

общественного деятеля своего времени — есть строки, написанные

под свежим впечатлением от спектакля Малого театра. Письмо

помечено 30 января 1837 года и адресовано Л. А. Бакуниной:

«Вы не можете представить себе, как действует на меня эта

безумная Офелия! Бледная, с растрепанными волосами, убран¬

ная соломою, приходит она на сцену и начинает петь. Музыку

написал Варламов. Я постараюсь достать ее. Первая песня у него

очень хороша и проста, с аккомпанементом нескольких аккордов,

которые медленно тянутся и умирают прекрасно...»