Читаем Варяги и Русь онлайн бесплатно

Серия «Изгнание норманнов из русской истории»

Выпуск 5

Гедеонов Степан Александрович

(1816–1878)

Уже более двух десятков лет мы можем наблюдать эксцессы молодых украинской и азербайджанской исторических наук, занявшихся переписыванием и удревнением истории собственных народов. Похожий «детский период» пережила и шведская историческая наука в XVII в., когда после более чем вековой Кальмарской унии в 1523 г. шведским королем стал Густав Ваза и Швеция наконец обрела самостоятельность, а затем вступила в «период великодержавия» (1611–1718). В попытках самоутверждения фантазия шведских ученых не знала границ. Так, например, по мнению Олафа Рудбека, отождествившего (1698) Швецию с Атлантидой Платона и считавшего гипербореев предками шведов, Швеция являлась колыбелью человечества.

Первым шведом, услышавшем о Рюрике и призвании варягов, стал шведский дипломат и историк Петр Петрей, дважды побывавший в Москве (1608 и 1611) и в 1615 г. издавший «Историю о великом княжестве московском». Московское государство переживало Смуту, а начиная с 1611 г. Швеция настойчиво пыталась навязать на пустующий русский престол герцога Карла-Филиппа — брата шведского короля Густава II Адольфа, стремясь тем самым удержать за собой огромные оккупированные русские территории. Норманством призванных легендарных князей делалась попытка обоснования прав на русский престол. К сожалению, этот ложный шведский взгляд на русскую историю без критического анализа был принят западноевропейской, а затем, с начала XIX в. под влиянием работ немецкого историка А. Л. Шлецера, русской историографией. Более того, он был доведен до состояния, который одинаково оценили представители разных взглядов на этнос варягов: антинорманисты Ю. И. Венелин и С. А. Гедеонов назвали его «скандинавоманией» и «ультраскандинавским взглядом на русский исторический быт», а норманист В. А. Мошин в 1931 г. — «ультранорманизмом шлецеровского типа». Этот же «ультранорманизм» господствует ныне в российской науке, в ложном свете представляя начальную историю Руси и начало строительства русской государственности.

В очередном сборнике в серии «Изгнание норманнов из русской истории» мы публикуем новые монографии крупнейших современных антинорманистов В. В. Фомина и Л. П. Грот, а также работы немецких историков Й. Геррмана и А. Пауля, а сборник в целом посвящаем памяти выдающегося историка-антинорманиста и замечательного деятеля русской культуры С. А. Гедеонова, двухсотлетие со дня рождения которого мы готовимся отметить в 2016 году.

Монография публикуется впервые.

Ультранорманистский дух настолько пропитал нашу науку, что она сейчас пребывает в полном и твердом согласии со шведом Ю. Тунманом и немцем А. Л. Шлецером, утверждавшими более двух столетий назад (в 1774 и в 1802 гг.), что «скандинавы… основали Рускую державу» (и по их же примеру гипнотизируя читателя словами, за которыми ничего нет: «в етом никто не сомневается») и что «руская история начинается от пришествия Рурика и основания рускаго царства, когда три совершенно различные народа, т. е. новгородцы (славяне), чудь (финны) и руссы (норманны) соединились вместе и составили один народ»[1]. Ярчайшим примером отсчета русской истории от «пришествия Рурика»-шведа является празднование в 2012 г., с подачи норманистов, 1150-летия зарождения российской государственности, хотя в ПВЛ под 862 г. речь идет о совершенно ином: о призвании восточнославянскими и угро-финскими племенами варягов и варяжской руси, связь которых со скандинавским миром не подкрепляет ни один источник.

А в ходе этого празднования с восторгом говорилось, например, археологом С. П. Щавелевым, что «горсточка» викингов во главе с Рюриком «основала целое государство, даже в начале своего развития равное по площади среднему европейскому королевству», или, как массово тиражировал такую же стародавнюю мысль в качестве последнего слова в науке журнал «Родина», что «мы должны признать значение» летописной даты призвания варягов во главе с конунгом Рюриком «как вехи становления державы», ибо она «отражает важнейшее для судеб Запада и Востока явление: основание государства у восточных славян, начало нового исторического бытия для племён Восточной Европы…» (невольно вспоминаются, хотя бы в чем-то им все-таки извинительные, гимн, пропетый шведом О. Далиным в 1746 г. своим предкам, якобы в 862 г. явившимся к восточным славянам под именем варягов, благодаря которым «как бы новый мир восприял в России свое начало, и в истории сего царства является новый свет», или слова другого германца — немца А. Л. Шлецера, согласно которым «полудикие» «получеловеки»-славяне, бродившие ордами «подобно овцам, не имевшим пастуха», были возбуждены к государственной жизни германцами-скандинавами, распространившими в их землях «человечество», слова, мощно заглушившие науку, в которой воцарил с начала XIX в., по характеристике норманиста В. А. Мошина, «„ультранорманизм“ шлецеровского типа»)[2].

Шведский взгляд на наше прошлое, выраженный в 1614–1615 гг. шведом П. Петреем, утверждавшим ложной посылкой: «от того кажется ближе к правде, что варяги вышли из Швеции», право последней на русские земли, захваченные в годы Смуты (за что его в 1808 г. немецкий историк Г. Эверс выразительно назвал «пустомелей»)[3], перечеркнул принципиально-важные наработки отечественных историков XVIII в., отстаивающих мысль о неразрывной связи русской истории до 862 г., т. е. до призвания варягов, и после призвания, тем самым беря во внимание органичное взаимодействие внутреннего и внешнего факторов, приведших к образованию Руси, крупнейшего государства Европы раннего Средневековья. Еще в 1716 г. А. И. Манкиев первую книгу «Ядра российской истории», вышедшую в 1770 г., начал с разбора вопроса о происхождении русского народа и закончил ее призванием «трех князей из вараг на владение». Затем В. Н. Татищев в первом томе «Истории Российской», опубликованном в 1768 г., подробно рассмотрел историю народов, населявших Восточную Европу в древности, и лишь только 31 и 32 главы посвятил вопросу выяснения этнической природы варягов (но его рассуждения о прошлом Восточной Европы до IX в. А. Л. Шлецер бесцеремонно перечеркнул, увидев в них лишь «бестолковую смесь сарматов, скифов, амазонок, вандалов и т. д.» или «татищевские бредни»)[4].

М. В. Ломоносов первую часть своей «Древней Российской истории» (издана в 1766 г.), состоящей из десяти глав, полностью посвятил эпохе «О России прежде Рурика», ведя в ней разговор «о старобытных в России жителях» — славянах и чуди (т. е. угро-финских народах), «положивших по разной мере участие свое в составлении россиян», о «величестве и поколениях славенского народа», о «дальной древности славенского народа», о «нравах, поведениях и о верах славенских», о «преселениях и делах славенских», о «чуди», о «варягах вообще», о «варягах-россах», о «происхождении и о древности россов, о преселениях и делах их» и о «сообществе варягов-россов с новгородцами, также с южными славенскими народами, и о призыве Рурика с братьями на княжение новгородское». В предельно сжатом виде свое видение славянской и русской истории в дорюриково время Ломоносов изложил в первой части «Краткого Российского летописца»: «Показание российской древности, сокращенное из сочиняющейся пространной истории», т. е. из «Древней Российской истории»[5].

Причем Рюрика он считал не основателем Русского государства, а основателем «самодержавства российского», отмечая при этом, что «славяне жили обыкновенно семьями рассеянно, общих государей и городы редко имели, и для того древняя наша история до Рурика порядочным преемничеством владетелей и делами их не украшена…»[6]. Подобное заключение, в целом яркая картина русской истории до Рюрика, впервые представленная науке Ломоносовым, показывают, что начало русской государственности историк относил ко времени намного ранее 862 года. С этим выводом будут затем соглашаться некоторые исследователи, причем независимо от того, были ли они противниками или сторонниками норманской теории. Так, в 1808 и 1814 гг. антинорманист Г. Эверс высказал блестящую мысль, ставшую огромным достижением науки, что «русское государство при Ильмене озере образовалось и словом и делом до Рюрикова единовластия, коим однако Шлецер начинает русскую историю. Призванные князья пришли уже в государство, какую бы форму оно не имело». В 1811 г. Н. Брусилов, разделяя взгляд Шлецера на этническую природу варягов-руссов, вместе с тем категорично не принял его тезиса, что только с 862 г. начинается Русское государство, и утверждал, что «оно существовало задолго» до пришествия руссов. В 1886 г. норманист М. Ф. Владимирский-Буданов специально подчеркнул, что «князья-варяги застали везде готовый государственный строй» и что «прибытие и распространение власти династии Рюриковичей в IX и X в. не изменило вполне прежнего быта (отдельного существования земель-княжений): при Олеге в каждой земле остаются „под рукою его князья светлые“»[7].

Стремление же современных норманистов, с энтузиазмом откатившихся на позиции «ультранорманизма» Шлецера позапрошлого столетия («похороненного», по заключению прекрасного знатока историографии варяжского вопроса норманиста В. А. Мошина, в 1860–1870-х гг. С. А. Гедеоновым[8]), свести начало русской государственности и первые шаги Руси на исторической арене ко времени призвания Рюрика, произвольно «записанного» ими в скандинавы, есть глубоко принципиальная ошибка, дающая абсолютно ложное понимание как вызреванию этой государственности, так и последующего ее развития. Точно такой же ошибкой является их нежелание видеть проблему, суть которой заключается в том, что, как заметил в 1922 г. историк В. А. Пархоменко, «нужно пытаться искать разгадок древней Руси не только в судьбах городов — Киева и Новгорода — и не только в истории т. наз. Рюрикова дома. До-киевская и вне-киевская Русь ІХ-ХІ вв. — вот, думается, главная тема для новых изысканий по древнерусской истории»[9]. И как минимум две такие Руси, предшествовавшие Древнерусскому государству и, несомненно, тесно связанные с ним, локализуют многочисленные и разные по своей природе источники в южных пределах Восточной Европы — в Прикаспии и в Причерноморье.

Так, применительно к событиям IV в. готский историк VI в. Иордан ведет речь о причерноморском племени «росомонов» («народ рос»), которое подчинил король готов Германарих и два представителя которого — Сар и Аммий — ранили его мечом, что послужило одной из причин смерти короля. Росомонов чаще сближают, указывал в 1970–2003 гг. А. Г. Кузьмин, с роксоланами, тем самым признавая их ираноязычными (росомонов и роксолан отождествляли, надо сказать, М. В. Ломоносов и Г. Ф. Миллер). А звучащее в литературе мнение о германоязычии росомонов, добавлял историк, принять нельзя, т. к. их имена — Сунильда, Сар, Аммий — не являются германскими, и им находят венето-кельтские, иранские, фракийские параллели. В 2003 г. В. В. Эрлихман отметил, что имя «росомонов» «убедительно истолковано из норм осетинского языка как „русские (или „благородные“) мужи“. Иранские корни имеют и имена вождей росомонов — Сар и Аммий»[10] (археолог Д. А. Мачинский, не желая слышать подобных вольнодумств, демонстрирующих научную несостоятельность норманизма, в 2007 г. объявил росомонов «жителями балтийского побережья Скандинавии», потому как «полагаю, что rosomoni/rosomani IV в. являются формой передачи этносоциального термина, отражённого в шведских источниках с XIII-ХІV вв. в словах roþsmæn/rođsmæn «гребцы, мореплаватели»… Вероятно, росоманы были прибрежной группировкой свионов (свеев), наиболее тесно связанной с поездками на гребных судах, так ярко описанных ещё Тацитом»[11]).