Читаем Вам бы там побывать онлайн бесплатно
Приехать в Мелитополь я планировал давно, очень давно, но все как-то не получалось. А если вдруг начинало получаться, то страх перед встречей с прошлым каждый раз опрокидывал меня, лишая равновесия в жизни. В конце мая 2006 года я все же купил билеты в Мелитополь — туда и обратно.
Российские железные дороги обещали меня доставить третьего июня, в шесть утра, на железнодорожный вокзал города Мелитополя. Конференцию планировалось завершить к четвертому июня — где-то под Одессой. Между двумя этими датами было более пятисот километров — почти двенадцать часов на рейсовом автобусе. Поэтому предложение посетить конференцию я отверг с легким сердцем, честно мотивировав свой ответ — не успею.
Шестьдесят четыре часа я провел в цельнометаллическом вагоне номер тринадцать, двигаясь от опорного края державы в направлении НАТО — с Урала в Крым. Моими соседями по купе были добрые, простые люди — семейная пара. Он — офицер подводник в отставке, она — его верная вторая супруга. Они ехали в Севастополь. Я слушал их тихое воркование и думал, кто из них сорвется первым? Первой оказалась супруга.
Уфу проезжали ночью. Стоянка была больше получаса. Я проснулся от нездоровой суеты — супруга бегала по вагону в поисках мужа. Деньги, документы, одежда — все было на месте, и никакие улики не указывали на попытку бегства. Проводница сонно мотала головой, сочувственно и не в такт, поддакивая о том, что такое часто бывает. Что именно бывает часто в ее практике, она деликатно не уточняла. Через десять минут паники в купе появился пропавший пассажир.
Хорошо ориентирующийся в отсеках подводной лодки офицер заблудился между соседними вагонами. Когда диктор объявил посадку, он по команде занял свое место в коридоре вагона — напротив своего купе. Поскучав у окна в коридоре вагона, устав наблюдать удаляющие огни башкирской столицы, моряк решил вернуться в свое купе. Поймите его удивление, когда на его месте уже кто-то спал. Убедившись в том, что это именно его купе, он проверил на месте ли его жена. На второй полке, над его нижним местом, действительно спала какая-то женщина — на ощупь очень похожая на его жену! Офицер взял паузу и вышел в коридор. Там через три минуты, у прохожего пассажира, он узнал номер вагона и понял, как он ошибся. Четыре двери двух тамбурных отсеков не преграда для подводника в отставке. Его возбужденно-виноватый вид выдавал все, о чем он успел подумать за эти минуты. О чем думала жена, уже через минуту знал уже почти весь вагон …
Время в пути тянулось медленно. Вагон был полный. Почти все ехали до конца, поэтому через сутки обстановка в вагоне стала напоминать мне академическую труппу на гастролях — каждый мечтал прийти на похороны своего коллеги раньше, чем коллега придет на его похороны. Одним словом, обычные, добрые люди в утомительном ожидании заслуженного отдыха.
Когда раздали таможенные декларации, скрыть цель своей поездки мне не удалось. Начались расспросы. Подводник тут же окунулся в воспоминания о стрельбе по бутылкам из пистолета — сразу с двух рук.
— Стрельба с двух рук вызвана лишь Вашим желанием пальнуть флэш. А желание пальнуть флэш хорошо лишь для спортсменов. Такая практическая стрельба совершенно не учитывает реалии ответного огня — вдруг прокомментировал его рассказ я.
— Бутылки же не стреляли по вам в ответ? А если бы они выстрелили, пару раз, осколками своего стекла? Вы бы сразу поняли, что перемещение в полный разворот к цели — это первые шаги к самоубийству. За одно бы и познакомились с «дисциплиной прицела» — когда каждый должен знать и полностью контролировать только свой сектор стрельбы или, например, узнали бы, как порой, в момент ведения прицельного огня, стрелок зацикливается на своей цели и не видит, что происходит вокруг. Практические навыки такой стрельбы по бутылкам может и хороши при фронтальном и скоротечном подавлении огнём, что конечно применимо в отсеках подводной лодки, но где вы видели окопавшегося стрелка из пистолета?..
— Откуда ты все это знаешь? — спросил меня офицер.
Действительно, откуда я все это знаю?
Границу пересекли спокойно. Досмотр был беглый и непрофессиональный. Зато после границы сразу оживились менялы. Сосед военный поменял рубли на гривны, соблазнившись на сто восемьдесят гривен за тысячу рублей. Ну вот, с этого момента что-то вроде началось. Или нет, раньше, когда я получил звонок, сразу после прохождения таможни, о том, что мой однополчанин, отказавшись съездить со мной в Мелитополь, стал виновником автокатастрофы с трупом? Да нет, наверное, все началось летом 2004-го…
Попробую рассказать все по порядку.
Уехал я тогда в Казахстан по первому классу: купил заранее всей семье билеты на мерсовский автобус по маршруту «Екатеринбург-Караганда» и отбыл точно по расписанию. Дорога была отличная, хотя в Казахстане она оказалась лучше. После Кургана, была таможня. Это песня! С каждого носа водители собрали по стольнику. Россияне отдавали спокойно, а вот казахстанские граждане противились этому — курс рубля к тенге составлял ~ 1 к 4,5. Получалось, что россияне платили, в рублевом эквиваленте, около полутора бутылок водки таможеннику, «казахи» же платили, соответственно, более трех бутылок водки. Так наглядно действовали экономические законы, раскрывающие покупательскую способность двух национальных валют.
Россия выпустила нас ночью, спокойно и без истерики — поездка в Казахстан личное дело гражданина, добровольно обрекшего себя на путешествие по стране Аблай-Хана. Казахстан встретил нас, несмотря на поздний час (за полночь), бодрыми раскосыми таможенниками. Короткие, слегка косолапые ноги, длинное тело, раскосые глаза, черные жесткие волосы, скуластое смуглое лицо, «почти наша» форма — кочевники, смачно описанные Ильфом и Петровым в «Золотом теленке», медленно, но уверенно двигались в своем государственном развитии в сторону прогрессивных турок, приобретая промежуточную форму интеллигентного тунгуса. Смазанные нашими кровными стольниками процедуры таможенного досмотра были упрощены до беглого осмотра багажных отсеков автобуса и визуально-паспортного контроля сонных пассажиров. Надо отдать должное профессиональной бдительности кочевников — мгновенно были выявлены граждане с нарушениями паспортно-визового режима. Сюда попали граждане с простроченными паспортами и без прописки. Мой младший сын попал в первую категорию — в апреле ему стукнуло двадцать и, согласно текста, напечатанного специально для балбесов на последней страничке паспорта, по наступлению даты двадцатилетия гражданина, паспорт переставал быть действительным и требовал срочной замены. Объяснить ночью, в степи, под нарастающим сонным мычанием пассажиров, осуждающих подобную причину задержки, незначительность данного факта мне было сложно. Младшего, вслед за изъятым паспортом, отконвоировали в скромный, замызганный трехкомнатный балок. Я вышел следом, предвидя закономерную необходимость своей посреднической миссии. Ночью, в голой степи, заставленной одинокими балками-вагончиками, освещенными редкими лампочками на столбах, торчащих из плоской, засыпанной крупным щебнем земли, трудно ощущать себя дипломатом, не говоря о гордом чувстве гражданина великой страны.
В пустой комнате со списанным школьным столом и нарами вдоль стены сидели два казаха: целый полковник — на стуле и такой же важный майор — на столе. В руках полковник вертел паспорт моего младшего сына. Объяснив мне причину, по которой данный документ не может считаться паспортом гражданина и, следовательно, права на пересечение границы не дает, командир поднял на меня свои хитрые, черные как уголь, глаза. Штраф — 100 евро и «депортация без компенсации понесенных расходов» назад в Россию (т. е. на 500 метров назад и добирайся из этой степи домой, как хочешь). 100 евро мне было откровенно жалко. И я начал переговоры с пересказа печальной истории о семье российских граждан, выехавших двенадцать лет назад из Казахстана в Россию и возвращающихся сегодня назад в Казахстан на юбилей к родителям, оставшихся жить в Казахстане. Я искренне выразил сожаление о том, что разгильдяйство студента могло обернуться таким крупным разочарованием для всей семьи. Сожалел по этому поводу я искренне.
Выслушали меня молча, не перебивая. Спросили, что у меня с ногами. Я сказал, что это мина под Кандагаром. Собственно этот мой ответ и решил все дело. Мне молча вернули документ сына и попросили не разглашать причину моего «освобождения». Это был единственный случай за многолетнюю мою инвалидную практику, когда мое «боевое» прошлое позволило мне сэкономить такую сумму — 100 евро! Дороже казахов мое ранение еще никто не оценивал! Это меня приятно удивило и порадовало. Доехал до конца своего маршрута я комфортно и без приключений. Дорога заняла около 14 часов — порядка 900 км.
В Казахстан я приехал 1 августа. День приезда — день отъезда, как говорится. На следующий день, 2 августа я и моя семья с семьей моего друга выехали табором на озеро. Озеро встретило нас проливным дождем. Вовремя, но кое-как поставленная палатка позволила перенести сорванную пьянку под брезентовую крышу. Дождь лил всю ночь. Всю ночь мы жгли костер, ели водку и запивали закуску крепким черным чаем. Первыми упали взрослые, потом — малые дети. «Цатилетние» (восемнадцатилетняя дочь друга, его и мои двадцатилетние сыновья) бесились до утра, пока не сдали смену проснувшимся мамам. Мы с другом, как и положено дембелям, проснулись только тогда, когда спать уже расхотелось.
Безболезненное похмелье, хлопающий полог палатки над головой, непривычная легкость и пустота в голове, рожденные чистым воздухом и такой же качественной, но дешевой казахстанской водкой, опрокинули меня в забытый беззаботный брезентовый мир моей солдатской молодости. Наждак кварцевого песка под моей безногой жопой окончательно сорвал мне крышу — я провалился в прошлое. Выполз, отполз без протезов подальше на пустой пляж и… окопался! Технично устроившись в окопе, со стороны наблюдая за копошением женщин в лагере, я уснул. Проснулся я от непривычных ощущений в правом ухе. Беглый осмотр показал, что беззаботное пребывание на азиатском солнце подарило мне классический солнечный ожог. Первым пострадало, естественно, больше привычное к телефонной трубке, чем к ветру и солнцу, мое правое ухо. Нос и правая половина лица облезли, покрывшись шелухой и волдырями. Чуть позже, за ними настала очередь спины и груди. Короче, намеченные планы сбывались с реактивной скоростью. К концу третьего августа, на второй день моего пребывания на родине, я выполнил личную программу на 50 % — я загорел, сгорел, выпил море водки, надышался чистым воздухом, напился настоящего крепкого чая, наползался по песку и сверх крыши хлебнул ассоциативных воспоминаний об армии! И все это в кругу дорогих и близких мне людей. Где-то это уже было — в моем прошлом?
Честно выдержав все рамки приличия бедного родственника, я все же склонил супругу к поездке к моему однополчанину — он же, в миру, Пуля. Последний раз я его тогда видел в 1992 году — 12 лет назад! История про Пулю — это очень важная для меня и потому, отдельная тема. Дело в том, что в армию я призывался с близняшками. Всю мою службу, до взрыва, мы прослужили вместе. Один из них, имевший несколько месяцев стажа пребывания в следственном изоляторе города Целинограда, сильно отличался в своих стремлениях от нас с Пулей. Поэтому не удивительно, что он единственный, кто с нашего призыва ушел старшиной. Я не скажу, что он воевал меньше, чем мы — это неправда. В засаде и рейдах он был с нами наравне, но в расположении батальона он выделялся своей гениальной зековской приспособленностью. Он не унижался, не лебезил, но всегда был в стороне от нас — выстраивая тонкие нити интриг за счет мародерских штучек и ловких коммерческих операций со сгущенкой. Он «попал» два раза. Первый раз, когда после возвращения с засады, Пуля, его родной брат, поймал его, когда они, закрывшись с каптером роты, вдвоем, в тихую, жрали жареную картошку.
Надо ли рассказывать, что такое жареная картошка с молоком в Афгане? Пуля подрался с братом, и это был их первый, такой настоящий бой! Разнимать их я перестал давно — после одного случая. Тогда они оба, перепачканные грязью из пыли и собственной крови, похватав автоматы, кинулись на меня, утверждая, что это их личное БРАТКОВСКОЕ СЕМЕЙНОЕ ДЕЛО и другим нет места в их разборках. Я понял, что они не шутят, готовые на время примириться ради борьбы за свое право убивать друг друга!
Второй раз брат Пули «попал», когда пытался задержать брата и меня — сержантов, выносивших табуретки из ротных палаток. Мы шли смотреть кино. Он уже тогда был почти старшиной роты и рвал попу, не понимая, что он теряет ради этих соплей на погонах. Тогда же я и разбил о голову брата Пули свою табуретку, а Пуля, сначала поддерживая мою сторону в этом споре, но потом, защищая неправого брата в неравной драке, разбил свою табуретку о мою спину. Тогда я послал их обоих. В тот день развалился наш союз. Через месяц желтуха свалила Пулю, потом, взорвался я. Пуля с братом тоже умудрились попасть в попу под Сенжераем. Из двух братьев только старшина вернулся домой с медалью «За отвагу»! Пуля же приехал с отметкой в личном деле — «наркоман». Вот такое отступление перед описанием моей поездки к однополчанину. Супруга моя была знакома с обоими братьями. Этой единственной встречи на их день рождения в апреле 1992 года ей хватило на всю жизнь!
— Ты только дай слово, что не будешь с ними пить?! — умоляла она меня в автобусе, все три часа дороги.
— Дай слово, что не будешь много пить? — скулила моя жена.
— Не оставайся у них на ночь, опять начнете вспоминать — подеретесь. Зачем ты взял с собой свой нож? — я чудом не закипел на жаре под такой аккомпанемент.
Когда развалился рудник в родном городе, Пуля переехал к брату-двойняшке. Он работал, а его брат — блатовал в то мутное время. Так незаметно их пути и разошлись. Все было в послевоенной жизни Пули — он был проходчиком на урановой шахте, потом работал вахтой на медном руднике в Башкирии. Потом держал коров, курей, свиней. Потом торговал на рынке. Тогда-то он окончательно потерял брата.
