Читаем Валенки онлайн бесплатно

Что может произойти, «когда бог играет в кости»?

Все, что угодно, тем более в наше возмутительное время. Взять случай с Васей Лепехиным… Он не нажимал по ошибке красной кнопки запуска баллистической ракеты, не терял по рассеянности во время тренировочного полета атомной бомбы, тем не менее чуть не развязал мировой конфликт, спасибо, недоразумение вовремя успели выяснить, а то бы… Страшно подумать!

Вася, как Суворов, был небольшого роста, сходство со знаменитым полководцем подчеркивал вихор на голове, но Лепехин не водил солдат на штурм крепостей, не съезжал на третьей точке по ледникам в Альпах, он работал в артели «Сувенир». Артель располагалась не то чтобы в центре или на окраине, а в самой что ни есть золотой середине наших необозримых просторов. В «Сувенире» расписывали деревянные ложки, матрешки, гнули декоративные дуги для ценителей старины, плели синтетические лапти под лыко, спрос на которые возрастал год от года. Производственной, я бы сказал, особенностью артели было то, что в светлых мастерских трудились женщины; мужчины, как повелось издревле, помогали женщинам лишь зимой: били баклуши, в том смысле, что валили лес, пилили и сушили заготовки, летом же улетали вслед за перелетными птицами на Север, где до заморозков охотились за длинным аккордным рублем. Лишь Вася Лепехин круглый год оставался предан своему делу, катал пимы в цехе, который построили перед нашествием Наполеона на Россию, с коих пор обещали отремонтировать, но из-за внешних и внутренних уважительных причин забывали обещанное.

Женский коллектив пользовался завидной известностью — о нем писали в иллюстрированных журналах, снимали в документальных кинолентах, когда на «Икарусах» приезжали гости, мастериц с гордостью показывали женщинам с Запада как наглядный пример раскрепощения женского труда. Туристки прятали носы в меховые воротники и хлопали глазами, наверное, завидовали, хотя вслух ничего не выражали, только вздыхали: «Ах! Ох! Вери гуд!» Особой славой пользовалась самодеятельность «Сувенира» под названием «Ручеек». Руководил ею Егор Евсеевич, бывший главный затейник парка культуры и отдыха Воронежа, известного местным жителям под названием «Парк живых и мертвых». Такое странное словосочетание возникло оттого, что танцевальные площадки и летний театр разместили на месте бывшего кладбища, что, в общем, не имело значения для предстоящих глобальных сдвигов.

«Ручеек» безотказно получал грамоты и призы на смотрах, начиная от района, до области и еще дальше. Его как-то показали в программе «Что? Где? Когда?», правда, после этого передачу долго не показывали, но тут вины самодеятельности не было. Артистки «Ручейка» числились в «Сувенире» мотальщицами, после передачи они вдруг стали требовать, чтобы их перевели в чесальщицы, что считалось вредной работой, и за вредность полагалась надбавка на молоко. Сами понимаете, подобное заявление поставило руководство артели в тупик: такого огромного количества чесальщиц не числилось даже в штате канатной фабрики в городе братской нам республики Эстонии. Главным зачинщиком смуты, конечно, была Маша-гармонистка — она вышла замуж за прапорщика из соседней воинской части, почувствовала прикрытый тыл, вот и выкаблучивалась: «Если что, переведусь в соседнюю филармонию. Там ставки ниже, зато больше командировочных». Когда ее безответственные слова дошли до мужа, прапорщик пресек ее поползновения в корне: «Будешь дома сидеть! Тоже мне, лягушка-путешественница!» Тем не менее конфликт разрастался и начал принимать нездоровые размеры. Дошло до отдела культуры, и тогда в «Сувенире» объявилась Воля Мебельная, женщина решительная.

Что можно сказать про Волю? У нее был высокий бюст, этим сказано все. Она вышла на сцену клуба, потребовала, чтоб зажгли свет в зрительном зале, где между рядами плодилась крамола, и сказала:

— Насильно держать никого не будем! Кому не дорога почва коллектива, тот может подавать заявление «по собственному желанию», кто за урожай, того после собрания прошу подойти к кинобудке, где я выдам анкеты. Заодно приложить восемь фотографий на матовой бумаге.

— А зачем? — послышалось с балкона, где сидела Маша среди незамужних подруг.

— Будем оформлять в загранкомандировку.

— Куда?

— Нам доверена большая честь демонстрировать таланты в королевстве Абу-Бубу Берега Верблюжьего бедра.

— Ой, где это? — спросил тот же голос. — И в школе вроде не проходили…

— Довезут, узнаешь, — твердо сказала Мебельная, тоже с трудом представляя, где находится названное королевство.

— А в королевстве холостые принцы не перевелись? — спросил робкий голос из партера.

— Об этом забыть! — высоко подняла палец Воля Мебельная. — Мы едем не для того, чтобы… А для связей!

— Каких?

— Культурных. Скажу по секрету, королевство Абу-Бубу недавно отошло от них, но к нам еще не прибилось, вот мы и должны сблизить их с нашей артелью.

— Когда лететь? — поднялись как одна мотальщицы.

— Когда позовут. Еще раз прошу обратить внимание на заполнение анкет. Например, если попадется вопрос: «Были ли колебания?» Что отвечать?

— Как это понимать? — спросила Маша. Была она девушка пышная, что и привело в дальнейшем к большим неожиданностям и волнениям.

— Очень просто, — пояснила Мебельная, не уступая Маше, — колебалась ли ты когда-нибудь?

— Конечно! — сказала Маша. — Пока он при свидетелях не дал слова жениться.

— Про эти сомнения, — сказала задумчиво Мебельная и поправила высокую прическу, — мне думается, не стоит говорить. Тут про другое спрашивают. Вот что я вам скажу… Я заполняла такую анкету. Где непонятно — пишите «нет», кроме родителей и близких, которые всегда «да».

— Понятно, — ответили артистки и заторопились к кинобудке, где встали в очередь, как в кассу за зарплатой.

И все пошло по-писаному… Приходилось вспоминать, что забыли деды и бабки, некоторые девушки из струнного оркестра не выдержали откровенностей, плакали навзрыд, в конце концов все обошлось, графы заполнены, «Ручеек» пригласили в район, где провели собеседование.

Собеседования боялась даже Воля Мебельная, особенно когда на нем присутствовал общественник, бывший трамвайный контролер, ветеран пенсии Понодыгин. Он демонстративно ходил в форме, которую носили водители трамваев при Сталине, правда, форма была сшита недавно, но по старому образцу. Девушек-мотальщиц было много, их призвали скопом. Они расселись рядами в просторном зале под портретами и вели себя тихо как никогда. Понодыгин был весьма оживлен и радостен.

— Так, — сказал он, сверля претенденток глазками, как лазерным лучом, — проверим. Как вы стоите за мир?

— Все стеной! — решительно заявили девушки.

— Хорошо, ну а если, — он прищурил глазки, — например, король вдруг поинтересуется: как у нас обстоят дела… с колбасой твердого копчения?

— Были временные трудности, — сказала бойко Маша, — теперь их преодолеваем.

— А конкретно?

— Не покупаем.

— Почему?

— Дорого.

— Вот и попались! — залился звонким смехом активист Понодыгин, ветеран пенсии. — Молодо-зелено! Что не покупаете — понятно, тут возражений нет, но почему не покупаете — неправильно. Вы в какую страну едете? Феодальную, там ваших трудностей не поймут, там церковь не отделена от государства и живут сплошь мусульмане, кто читает Коран и молится не Богу, а Аллаху. Понятно? Поэтому они не едят свинины. Поняли? То-то же! Тут надо быть умнее. Не едим, и все! В колбасе твердого копчения вкраплены кусочки сала… Поняли? А то — дорого! Ни к чему подобная гласность. Гласность — оружие обоюдоострое. Как сказал поэт, звания не помню: «Гласность сверху — это бальзам, снизу — яд!» Понятно?

— Так точно! — по-армейски рявкнули девушки, чем окончательно пленили контролера в форме вагоновожатого, и он больше не придирался.

Анкеты и собеседование были цветочками, ягодки начались при сдаче номера худсовету во главе с Мебельной, на котором непременно присутствовал и Понодыгин, что нагнало на режиссера Егора Евсеевича дремучую тоску. Режиссер считался одаренной личностью — расписывал декорации, ставил танцы, писал украдкой новые тексты к старым народным песням, возможно, как и все непризнанные авторы, он и был поэтому нервным и подозрительным. Спектакль ставился широко — на берегу глубокого синего озера стояла банька, из трубы валил дымок, вдали сосенки, вблизи березки, из баньки стройными рядами выплывали распаренные девушки с банными вениками в руках, они весело купались в прохладном озере, в это время дугой по небу перекидывалась разноцветная радуга, зажигались костры, девушки водили хоровод, пели песни под гармошку, махали вениками… Назывался спектакль «Девичник». К декорации, песням, музыке и веникам претензий не было, вот только девушки… Ветеран пенсии Понодыгин взял слово.

— Что это девки насквозь просвечиваются? У нас подобная оголенность прошла, так вы хотите показать ее за рубежом? Подобная раскованность может завести в невозвратимые дали… Откуда не выйдешь. Сегодня голые ходим, завтра попросим политического убежища.

— В мнении товарища есть рациональное зерно, — поддержала выступившего Воля Мебельная, — действительно, почему девушки после бани все в газе? Вы самодеятельность артели «Сувенир», и об этом никогда нельзя забывать. Оденьте их в матрешки, это будет связь с производством.

— И обуйте в лапти! — поддакнула представительница другой общественности.

— Понимаете, — встал пришибленный Егор Евсеевич, — это же ночь перед Иваном Купалой. Вспомните Гоголя. Между прочим, в Индии танцуют босиком.

— У них танцуют, у нас пляшут, — поправили его. — Веники оставить — это находка, очень оживляет действие.

— Товарищи! — вскочил бывший трамвайный контролер Понодыгин. — Вы не учитываете нынешнего момента! Момент перестройки! Нельзя забывать о самоокупаемости! Ваши лапти на ногах наших девушек — отличная реклама. Товарищи, все вы знаете из телепередачи «Прожектор перестройки», что у нас не все на должной высоте. Чего скрывать, если сверху указали. Что может наш район поставить в противовес проклятому Западу? Ничего! Наша продукция со знаком качества не конкурентоспособна.

— Что правда, то правда, — поддержала выступающего представительница другой общественности, чей голос тем не менее имел решающее значение на худсовете. — Сама работаю, идем вперед и не знаем, что впереди.

— Слышите? — показал на нее Понодыгин. — Не все безнадежно! Товарищи, по лаптям нам нет равных в мире! Так вот, об этом плюсе нельзя забывать в общем минусе в свете ускорения. Приплясывая в лаптях, мы, с одной стороны, пропагандируем, с другой стороны, рекламируем. Я уверен, что когда король и ближайшее его окружение увидит зажигательную пляску наших красавиц, поверьте, я сам был молод… Как вспомню дом отдыха на целебных источниках! Ладно, поверьте, король не устоит, моментально закажет через «Внешпосылторг» партию лаптей для своего гарема. А это, товарищи, валюта! Она нам всегда была необходима. Никто не возражает? Если кто не согласен, может возразить, теперь демократия.

Никто не возразил, номер приняли с учетом поправок…

После собеседования прошло семь месяцев, и Маша-гармонистка неожиданно ушла в декрет. Бдительность коллектива была притуплена пышностью ее форм, никто ничего подумать не успел, и вдруг, раз — и в дамки! На упреки и критическую статью «Как тебе не стыдно?» в стенгазете «Дудка» Маша ответила без угрызения совести:

— Кто же знал, что так долго будут тянуть с выездом? Позвали в мае, а сегодня снег на дворе, вот я и созрела, как яблочко во зеленом саду, чай замужем, не как вы. Семья — основа государства!

Против лозунгов не попрешь. Маша вышла победительницей из неравной борьбы; и начался разброд и шатания, танцовщицы не пришли на репетицию, за что у них высчитали из зарплаты по 3 руб. 75 копеек, у домры лопнули струны, осветитель Жора с горя запил, так ему хотелось на людей посмотреть, себя показать. И показал. Уволили Жору по статье, через неделю вновь приняли, потому что никто другой за такую плату (по штатной сетке — сторож) работать не хотел, тем более прав у Жорки было мизер, обязанностей — под завязку: то принеси, то приколоти, дай свет сюда, костюмы отнеси туда, к тому же он прошел собеседование, так сказать, был проверен в труде и в бою. Егор Евсеевич впал, по-научному, в депрессию, начальство в растерянности, лишь неистребимый общественник Понодыгин не сдал позиций, потребовал созыва расширенного районного симпозиума по вопросу «Неформальные объединения», к которым отнес ансамбль «Ручеек», в противном случае грозился написать разгромное письмо в ЦК комсомола. Симпозиум созвали. Первым выступил Понодыгин.

— Товарищи, — сказал он звонко, — в тот момент, когда наш район мог выйти по плетению лаптей на первое место в мире и мы могли рапортовать о достигнутых результатах и выходе на международные рынки, из-за преступной халатности все полетело в тартарары! Неужели среди масс не найдется другая гармонистка?

— Маша была виртуозом, — дал справку в ответ Егор Евсеевич. — Она могла двумя пальцами на баяне играть Бетховена.

— Может быть, можно петь и плясать под фонограмму? Недавно приезжал «Модерн токинг» в единственном числе и пел четырьмя голосами, — попыталась найти компромиссное решение Воля Мебельная.

— Как бы не так! — подал голос, не вставая, Жора, отворачивая дыхание в сторону. — Сколько раз говорил, чтоб купили аппаратуру? Боялись, что я ее перелицую. Вот теперь и расхлебывайте!

— Может быть, можно вместо женщины взять мужчину?

— У нас женский коллектив. В джазе только девушки, — сказал режиссер.

— Так оденьте его бабой! — сказал Понодыгин.

— Во-первых, не бабой, а девушкой, — уточнила Мебельная.

— Тогда нарушится общий принцип, — замотал головой Егор Евсеевич.

— Подумаешь, впервой, что ли? Ух уж эти принципы! Не будем отказываться от данной идеи. Кого мы можем выдвинуть из мужчин в женщину? — не сдавался Понодыгин.

— Есть у меня кандидат, — сказал директор артели, окончивший художественное училище по прикладному искусству. — Душевный человек, Вася Лепехин. Он играет на гармошке не хуже Маши, сам на свадьбе слышал.

— Отлично! — обрадовались участники расширенного симпозиума. — Мы «за»!

Так был заложен первый камень в фундамент международных осложнений. Разумеется, никто об этом не догадывался, ведь сплошь и рядом из-за добрых намерений получается невесть что, как из безобидной приписки на копейку возникает уголовное дело о растрате миллионов.

Что характерно, Вася Лепехин наотрез отказался ходить в сарафане.