Читаем Вадим онлайн бесплатно

Из-за сумерек и мороси все вокруг было серым. Вглядываясь в куски темно-серого, Вадим начинал различать сплошь неприятные вещи. Помойки, как бы или на самом деле согбенные человеческие фигуры, груды досок и хлама. Увидев уютно мерцающий светом ларек, он замедлил шаг; продавщица с глазами навыкате продала ему эскимо. Он начал разворачивать брикет на ходу и сразу испачкал пальцы липкой глазурью. Выкинул целиком, ни разу не откусив.

Под ногами возникла грязь, а накрапывало всего с полчаса. Он стал обходить лужу и наступил во что-то мягкое, чмокнувшее. Раздавленный овощ. Наверное.

Вадим не остановился и даже не оглянулся. Какая, после всего, что случилось, разница.

Намереваясь пересечь проезжую часть, подросток в широких джинсах споткнулся о бордюр и упал. Бутылка с пивом в его руке раскололась, и рука истекала кровью. Проходящая мимо бабулька неодобрительно покосилась на пиво и кровь. Другой подросток стоял возле товарища и тянул его, продолжавшего сидеть на асфальте, за куртку:

— Ты че? Ты че не встаешь?

Первым побуждением было — помочь. Подставить руку, протянуть носовой платок. Вместо этого Вадим развернулся, решив идти обратно к машине. Но обнаружил, что начался полноценный дождь. Он счел разумным спрятаться и переждать, потому как ехать все равно было некуда. Совсем близко находился его родной институт; при других обстоятельствах он бы вряд ли его посетил.

Люди, стремящиеся внутрь студенческого кафе, в большинстве своем не были похожи на студентов. Вадим едва протиснулся, обхватываемый со всех сторон обшлагами, сумками, изнанками кисло пахнущих дубленок. Взял кофе с булкой и нашел место на диване с изрезанными подлокотниками, который с одного боку почему-то выглядел достойно, дородно, а с другого — где у него как будто была морда — улыбался жалко и заискивающе драной шерстяной улыбкой. Стараясь избегать мыслей о случившемся, Вадим стал следить за молодым корейцем, сидевшим напротив. Тот сосредоточенно поглощал зеленоватую лапшу из пластикового контейнера. Голова его накренилась к поместившейся на коленях емкости; руки и плечи, ни на секунду не расслабляясь, совершали одни и те же движения — и ни разу лишнего. Уши двигались, и горизонтально — челюсти. Плоские веки натянулись при немигающем взгляде вниз, и казалось даже, что это и есть его глаза — пустые закрытые шторки. Он был нелепо один в этом мире — один со своей зеленой лапшой.

Вадим был не в силах оторвать от корейца взгляд: от его головы, напоминавшей трапецию, и угловатого непропорционального тела. Он не имел особой склонности жалеть обездоленных, но эта зеленая лапша показалась ему душераздирающей. У Вадима в груди вдруг поднялся порыв вскочить и обнять корейца, трепыхался некоторое время в горле, а потом затих. Вадим задавил его, устыдившись. Впрочем, нет: в течение некоторого времени Вадим наблюдал за самим собой, с тревожным любопытством: вскочит-не вскочит, обнимет-не обнимет, подвигнут ли его эти порхания в груди совершить такой оригинальный поступок. Все-таки была вероятность, что действительно вскочит и обнимет. Главное — сделать это быстро, мгновенно, чтобы не успеть остановиться… Затем внутренне отшутился. Нельзя же так, в самом деле: мужик прыгнул и схватил корейца своими лапами. Еще лапшу просыплет. Двусмысленное положение. Объясняй потом.

После стало непоправимо жаль, что не вскочил. Неважно, какие последствия, — это был бы большой поступок, смелый, протест даже — можно так его трактовать — против вселенского одиночества. Еще Вадим, в качестве зрителя, чувствовал досаду оттого, что не стал свидетелем подобного представления.

Кореец между тем доел лапшу и стал педантично складывать пищевые емкости друг в друга, а затем в кулечки, упорно и как будто с обидой не поднимая глаз. После чего встал и ушел. Глаз его Вадим так и не увидел.

И вот уже двойное невыраженное сопереживание — подросток, кореец — теснилось внутри.

Тем временем на опустевший диван поместилась девушка с сосиской. Сосиску в тарелочке она поставила рядом с собой на диван, сама устроилась полулежа, откинула прядь светлых волос с лица. Две круглые крупные груди сместились под белым свитером, когда девушка наколола сосиску и медленно поднесла ее к лицу, не отрывая глаз от учебника. Вадим напрягся и затаил дыхание.

Но тут рядом вдруг оказались две старухи из тех, что давно предпочли околоподъездным лавкам студенческую забегаловку. Одну старушенцию Вадим узнал. Выглядела она так, какой запомнилась, какой была по девять месяцев в году, до самого снега: в истертой фетровой шляпе с сальным пятном, в плаще по моде семидесятых и босоножках на высоченных каблуках. Ступни ее были искорежены старостью: большие пальцы сместились и лежали почти поперек всех остальных. Старуха нависла над девушкой, поджав ядовито-красные губы с размазней по углам, явно ожидая, что ей уступят место. Старикам часто кажется, будто важнее их желаний ничего нет на свете. Стоит вот такая нелепая размалеванная клюшка — ты ведь никогда не вообразишь, что она, оказывается — центр мироздания… Девушка продолжала невозмутимо жевать сосиску и даже почесала пониже спины свободной рукой.

Поднявшись, Вадим пролил остатки кофе себе на пальцы. Тряхнул рукой; поставил чашку на подвернувшуюся поверхность. Старухи кинулись к освободившемуся дивану, а он направился отыскивать свой «лексус» среди мокрых улиц.

В китайском ресторане Вадим заказал ужин на вынос и привез его к себе в офис. В кабинете разложил исходящие испариной емкости на журнальном столике, достал из холодильника пиво, повернул телевизор удобнее. Принялся быстро есть, но ускорение почти сразу пропало; закончил он тем, что стал палочками закручивать лапшу в спирали и петли.

Вдруг вспомнил и, взглянув еще раз на лапшу, метнул в нее палками. Вот и он оказался наедине с пластиковыми контейнерами. Мерещилась огромная голова, одинокая и ненужная. Отвратительная.

С досадой Вадим встал, сгреб все со стола и швырнул в мусорную корзину. И даже выставил ее в коридор.

Душевой при своем кабинете ему приходилось пользоваться лишь однажды. Но полотенца ежедневно меняли, и шкафчик кичился разнообразием туалетных средств. Вадим постоял, разглядывая коробочки с зубной нитью, флаконы с полосканием для рта. Вот и попался… Оказывается, он все еще не терял надежды найти если не логический, то хоть какой-нибудь, даже глупый, предлог поехать домой. Мол, не тащиться же среди ночи в супермаркет за зубной щеткой, а потом опять в офис.

А если без предлога?

Приняв душ, он выключил свет в кабинете и подошел к окну. Четверть неба закрывал гигантский подсвеченный щит с надписью «Lipton». Остальное пространство занимала перспектива ночной Москвы, сияющей огнями, жужжащей машинами, стоящей спокойно и крепко. Вадиму вспомнилось, как похожим вечером он смотрел на город через окно своего первого офиса. Впервые у него были ровные стены, пластиковый плинтус и офорты, изображающие море. Шестеро сотрудников, не считая его самого. Огромные чистые стекла, сквозь которые видно улицы и огни. Он чувствовал себя тогда на пороге чего-то необыкновенного, словно бы громадной славы, успеха… чего-то, что превратит его из обычного человека в того, ради которого этот город и существует.

Вадим повернулся обратно, к темным внутренностям комнаты. На столе находилось поблескивающее глянцем лицо Маши — жены. Рядом, в тонкой рамке, морщил нос трехлетний человек Илья.

Вадим посмотрел ему в глаза и постарался сконструировать в голове некий обширный взгляд на текущую ситуацию. Но в результате подумал, что было бы здорово, если б случившееся оказалось записанным на видеопленку. И можно было бы ее просмотреть и понять, как все это на самом деле вышло. Удивившись подобной мысли, он решительно оделся и вышел из кабинета. Плевать. Надо пойти, предстать, понести наказание. Разобраться с последствиями, не откладывая в долгий ящик. И только у лифта Вадим обнаружил, что забыл в кабинете ключ от машины. Значит, не судьба. Вернулся и лег на диван. Накрылся махровым халатом.

Проснувшись наутро, Вадим обнаружил, что страстно желает девушку с сосиской, с которой все прервалось на самом интересном месте. И снова отправился мыться. Спину ломило после ночи на неудобном диване.

Вскоре из магазина привезли новый комплект одежды. По выражению лица секретаря Леры нельзя было даже сказать, что она делает вид, будто ни о чем не догадывается. Никакого вида она не делала. Можно было подумать, что ежедневно в офис привозят из бутиков носки. Бывают же такие люди… они просто работают, слушают, принимают решения — присутствуют только там, где нужны. Им совсем не обязательно забежать мыслью вперед, «все понять» и оставить на лице тень удовлетворения собой.

Естественно, если вдруг возникнет нужда, окажется, что она знает в чем дело. Если ему это будет нужно. Не зря он менял секретарей пять раз в году: нашел в итоге одну из тех, какие бывают только в сценариях к фильмам, где не несут особой сюжетной нагрузки — архетип идеальной секретарши. Посмотрев на уходящие длинные ноги в светлых чулках, Вадим подумал, что в альтернативной жизни — в параллельной вселенной — непременно завел бы с Лерой роман. Хотя бы из интереса — посмотреть, где у нее работа будет граничить с личной жизнью.

Такой вот случался у него интерес. Любопытство сознания, вынужденно замкнутого в своих границах. Стремящегося узнать — как это, быть другим сознанием. Вадим иногда пытался представить, ощутить себя, скажем, обыкновенным работягой — слесарем, шахтером, водителем грузовика… каким-нибудь примитивным, нелепым человеком… Как это было бы — прийти домой и испытывать переживания и желания из крохотного списка: раздавить пол-литра в пельменной, поругать Горбачева, выиграть спор о том, выпьет ли ротвейлер литр спирта… Как это — посмотреть на свои заскорузлые пальцы и убогие физиономии в той самой пельменной и ничего не подумать.

Вадим, конечно же, ловил себя на ощущении, что Вадимом быть лучше. Он знал, что так думать вроде бы стыдно. Ничем же он не лучше оттого, что читал такие-то книги и рассуждал о таких-то проблемах. Но знал также, что ему стыдно не будет. И это тем более стыдно. Ай-ай-ай.

Ему иногда удавалось залезть в чужую шкуру, испытать, как ему казалось, что значит быть другим человеком. Тогда возникало ощущение пролета, свистящей дыры. Оттого, что вышел куда-то за привычные рамки. Так можно было экспериментировать с чем угодно, на все посмотреть по-другому. Берешь, например, имя Татьяна. Так себе имя, пресное, приевшееся. Сами эти звуки, сочетание фонем, настолько выдолблены в памяти, что даже ассоциаций не вызывают. А затем делаешь усилие, произносишь это имя как бы с другой колокольни… вроде — а что, если б я это имя в первый раз услышал? Та-ти-ана… Если упражнение удается, то звучание получается экзотическим, видишь римскую матрону. На долю секунды захватывает дух — будто чувствуешь, как в мозгу передвигаются пласты. Неизвестно, есть ли реальная польза от таких упражнений. Зато интересно.

В двенадцать он сел за переговоры. Затем отправился обедать. Думал исключительно о том, как грамотнее выстроить контракт. Сразу после обеда посидеть с Сашей, юристом, и сделать наброски. Зайти к программистам. Вызвать Свету — как она решила вопрос с банкетом — нужна ли Света вообще… ее должность… этим может заниматься и Лера… Карась обещал найти данные… и придется ли все-таки лететь в Германию…

Несмотря на то что Вадим создавал в голове видимость информативного потока на деловую тему, закрепить к нему интерес никак не получалось. Дальним, приглушенным мысленным процессом он изыскивал (пока безрезультатно) способ все исправить.

В три часа позвонила Маша. Не на мобильный, а официально, через Леру. Спросила строго:

— Есть ли у тебя телефон Рыбина? Мне нужно срочно его найти.

Ну конечно, без необходимости не позвонила бы. Видимо, очень нужен Рыбин, раз звонит на следующий же день. Открыл записную книжку, потыкал в кнопки. Маша не жаловала подобные достижения цивилизации, обходилась клочками бумаги. Вот и не знала нужного телефона.

Здесь она сказала:

— Слушай, приезжай домой.

Вот так просто — попросила.

Вадим замер, затем ответил:

— Приеду. Прости меня. Не готовь, я привезу еду.

Маша, через непродолжительную паузу:

— Ну, давай; будем ждать.

Наверное, она так и не придумала, какое значение придать тому, что случилось.

Вознамерившись прибыть с цветами и ужином на морскую тему, Вадим заехал в итальянский ресторан. Затем в супермаркет, где был цветочный отдел. Долго выбирал, поскольку был уверен, что пошлый букет гораздо хуже полного отсутствия букета. Девушка-продавщица была одета безвкусно и крикливо, и на ее суждение он не полагался. Составил композицию: несколько разных цветков, но все фиолетовые, в папиросной бумаге. Ему понравилось, а девушка пожала плечами.

Около выхода бродил мальчик лет семи, в пуховых штанах и с длинными волнистыми волосами. В руках он держал листок и ручку. Когда Вадим поравнялся с ним, ребенок неожиданно спросил:

— А вы не могли бы помочь мне с английским?

Мальчик был симпатичным — ангельски-рекламного вида. Вадим пристроил букет на какой-то стол и занялся распределением иностранных слов по группам.

Только в гараже Вадим обнаружил, что так и забыл букет на столе.

Поцеловав жену, он повинился в утере. К счастью, Маша нашла этот факт забавным. Или сделала вид. Вадим отчего-то умолчал об обстоятельствах, приведших к пропаже цветов. Оба ощущали себя довольно неловко; старались разговаривать шумно и суетливо. Илюшка спросил тонким трехлетним голосом, повиснув у Вадима на шее:

— Пап, ты где был?

— Где был? Да все на работе… Пойдем ужинать.

Позже Вадим уложил сына спать. Закрывая дверь детской, он обнаружил, что разлучился в данный момент не только с ребенком, но и с безопасным заполнителем времени, избавляющим от необходимости оставаться наедине с женой. По всем прикидкам, Маша намеревалась затеять беседу. Ну и сам виноват: нечего было бить ее по лицу. Нет, он не бил — просто хлопнул. Но она, конечно, хочет узнать, зачем ее так. Найти свои координаты в пространстве.

Вадим постарался найти себе легитимное занятие. Прошелся туда-сюда. Маша тоже создавала видимость деятельности — не то по хозяйству, не то по личному проекту. По Машиной спине, мелькавшей сбоку, расслабленной, ничего не читалось.

Обнять — не обнять. Да ну. Вдруг еще…