Читаем В туре онлайн бесплатно

Я всегда удивлялся, почему писатели так часто пишут в начале книжки, что все ее герои —выдуманные и не имеют аналогов в реальной жизни? Это же не документальный фильм. Тут вообще все выдуманное, вся книга. Какие тут могут быть сомнения? Оказывается, когда ты что-то выдумываешь, удобнее всего отталкиваться от реальных историй. И вот, когда ты изрубил пяток историй в мелкий винегрет, десять раз поменял местами героев и злодеев, поменял место, время, пол, вино на воду, красавиц на чудовищ, дерьмо на клубнику... После всех этих махинаций кто-то может достать из этого винегрета маленький кусочек огурца и сказать: «Постой-ка, знакомая тема... погоди-погоди, это же мой огурец, это я, что ли, чудовище, а Колян — красавица?» Все герои моей книжки выдуманные. Все они не ангелы и ведут себя не как реальные люди в реальных ситуациях, а так, как мне захотелось; как мне было нужно, чтобы рассказать мою выдуманную историю. Более того, когда ты много лет играешь в группе, то замечаешь, что истории, которые происходили с тобой и твоими друзьями (казалось бы, самые невероятные и дебильные) со временем начинают повторяться. Тогда ты понимаешь, что это просто истории из тех, что случаются с рокерами. Типичные истории. Думаю, что музыкантам, ездившим в туры, многое здесь покажется знакомым. Все, что я хотел, это рассказать несколько типичных и смешных историй и порассуждать о том, что это за занятие такое — играть в панк-рок-группе.

Девочки лет семнадцати, повизгивая от восторга, что-то кричат вокалисту. Тот смотрит на них на всех разом каким-то одним общим голодным, влюбленным взглядом и кричит что-то в микрофон. Никогда не мог разобрать, что он там поет. Наверняка какую-нибудь остросоциальную фигню. Нет, не то чтобы я не верю в панк-рок... Свобода, равенство и братство – нет вопросов, просто... Просто я слушаю эти песни уже лет двадцать, они почти всегда похожи одна на другую, как братья близнецы. Мягко говоря, меня ими удивить сложно. Вокал на панк-концертах слышно плоховато, мне доносятся только: «...уджа-уджа, уха-ха-ха...» Пытаться разобрать, что там поется на самом деле – тяжело, и не особо хочется. Может, он и вправду поет там: «уджа -уджа у-ха-ха». По крайней мере, это лучше, чем панк-рок штампы. Не удивлюсь, если так оно и есть. В голове у него живут очень странные цветные тараканы, порой он несет такое, что мы с ребятами из группы думаем, не отправить ли его на какое-то время подлечиться... Его полоумные идеи и неосуществимые планы, философствования, в основе которых лежат знания, полученные им на бесплатном вводном занятии йогой, а также из фильма «Пятый элемент»... Иногда кажется, что его завербовали в какую-то секту. Возможно, даже инопланетную. Иван Болотин aka Джонни Болт, основатель и единственный человек в группе из первого состава, бессменный лидер и кумир молодежи, на самом деле является городским сумасшедшим. Пойдите, попробуйте рассказать это подросткам, которые прыгают перед сценой, и они разорвут вас на части. Все в группе так или иначе хотя бы раз задумывались о том, чтобы сдать его санитарам и стараются не разговаривать с ним без повода, чтобы не нарваться на лекцию о происхождении кругов на полях. К тому же в последнее время Болотин стал достаточно прижимист, чем настраивает ребят против себя, но группа же не может без фронтмена.

Рядом с ним гитарист Леха – Лелик. Поставив одну ногу на монитор, Лелик рубится, качая головой с серьезным лицом. На руках его вытатуированы кресты. Леха серьезен, панк-рок для него – больше, чем шум1. Лелик проповедует со сцены, говорит о свободе и о любви, о добре и зле, об угнетателях и о рабочем классе. Лелик еще никогда не работал, он студент. Иногда, мне кажется, что он пересказывает Библию или Коран своими словами, только Лелик говорит, что религия – плохо. Лелик - очень правильный парень, всегда улыбается, побрит и подстрижен, одежда его выглажена, спортивна и опрятна. Глядя на Лелика, подростки начинают верить, что веселиться можно и без алкоголя и наркотиков. Наверное, это хорошо, но я все же предпочитаю по старинке. Лелик – стрейтэйджер и веган. Лелик настолько правильный, что иногда хочется треснуть ему гитарой по голове.

Рядом с ним Лёнька. Лёнька не спал уже трое суток и сейчас с выпученными глазами скачет по сцене. Его гитара как пулемет, а он отстреливается от невидимых демонов. За последние три дня он употребил целую аптечку наркотиков. Лёнька замедлился, ускорился, окислился, напился, проглотил горсть каких-то обезболивающих, снова замедлился, посмотрел мультики на пачке сигарет, устал от этого, напился, поспал ровно пятнадцать минут перед концертом, ускорился и вышел на сцену. Каким-то чудом он не умер от перегрева. Я не уверен, что он сейчас понимает где он и зачем, что узнает остальных ребят из группы и что хотя бы примерно знает, какие партии в каких песнях ему нужно играть. От Лёньки пахнет несвежестью. Последнее время мне кажется, что Лёнька начал перегибать палку.

Лёнька и Лелик, как ангел и демон: сидят на плече, шепчут в ухо и тянут в разные стороны. Даже внешне: Лелик - блондин с правильными чертами лица, Лёнька - брюнет, пониже ростом, с густой черной бородой и огоньками в глазах. Им не хватает только крыльев и нимба с рогами.

Сразу за ними – Димон, барабанщик, самый беззаботный человек на земле. С расслабленной улыбкой он колотит в тарелки. Ему хорошо и ему плевать на то, что будет завтра и на то, что было вчера. Он думает... Собственно, он не так уж много и думает, он думает: «По-моему, я выгляжу круто!».

Слева, чуть впереди от него, покачиваясь в такт, трясет головой басист. Ему за тридцать, и он гораздо старше большинства публики и музыкантов. Хочется спросить, что он делает на этом празднике жизни, в толпе подростков? Я тоже часто задаю себе этот вопрос. Дело в том, что он – это я. Я – панк-рокер с двадцатилетним стажем. Профессиональный, я бы сказал, панк-рокер.

Большинство моих друзей, с которыми мы собирали наши первые группы, еще школьниками давно забросили это занятие. Те, кто громче всех кричал о «true till death» и «eat the rich», строят загородные дома и покупают дорогие тачки. У них растут жирненькие, упитанные и счастливые детишки, у которых есть все. Все, чего не было в детстве у их папаш, и даже больше. Им кажется, что если у детей будет все, чего не было у них, то их дети будут счастливее и лучше. Я совсем в этом не уверен, хотя, кто знает. В их домах комфортно и уютно, в их домах есть все, что нужно и даже гораздо больше, я люблю бывать у них в гостях. Мы закручиваем джоинт и вспоминаем, как мы делали панк-рок и революцию. Они любят погрустить: как жаль, что сейчас у них уже нет на это времени, что нельзя ходить на работу с малиновым ирокезом, а если даже и можно, то он не прорастет на лысой голове. Как жаль, что работа отнимает так много времени, и так мало времени остается на жизнь. И тут же спрашивают, не кажется ли мне, что я застрял в пятнадцатилетнем возрасте? Не пора ли мне двигаться вперед? Они гордятся тем, чего добились, и, пожалуй, им есть, чем гордиться. Я молчу. Двигаться вперёд хорошо, в этом я уверен. Только я так и не знаю, в какую сторону для меня «вперед». Пожалуй, больше всего на свете я люблю играть панк-рок. Это занятие не принесло мне ни славы, ни денег, но мне нравится сам процесс. Панк-рок остается панк-роком, независимо от того, играешь ли ты его на черенке от лопаты, к которой в качестве струн прикручены пружины от эспандера, или на гитаре за три тысячи евро, или выстукиваешь на семплере AKAI. Играешь ли ты в баре, и на твой концерт кроме тебя пришли еще два человека, один из которых – бармен, или на полном стадионе. Поешь ли ты о веселых приключениях блевотины или о категорическом императиве – все это панк-рок. Я могу найти пять убедительных причин, почему нужно двигаться в каждом из этих направлений. И где тут «вперед»? А ведь кроме панк-рока есть масса вещей, которыми я тоже с удовольствием могу заниматься. Выбирая один путь, ты всегда отказываешься от какого-то другого. Так не хочется ни от чего отказываться. Я иду по своей дорожке, мне комфортно на ней, я не хочу с ней расставаться. Непохоже, что она куда-то приведет меня, но мне ведь просто нравится идти.

Несколько моих знакомых стали профессиональными музыкантами, я вижу их загримированные лица по телевизору. Когда мы встречаемся, они говорят: «Что, все еще играешь в этих своих группах? Панк-рок? Как оно там называлось, эээ... Бухло-Мухло?» - тут они обычно показывают козу и трясут башкой.

– Что, нужно это еще кому-то? – говорят они.

– Ну да, – говорю, – только не Бухло-Мухло, а Шнапс-Коллапс (так называется моя первая группа, она до сих пор еще существует). Вроде нужно. Вчера вот играли концерт, человек двести по билетам, – говорю я с недовольной миной. Могло бы, мол, быть и больше.

– Ну, ясно, ясно, – они улыбаются мне в ответ натянутой улыбкой. Они заранее знали, что я отвечу, они уже давно не играют панк-рок, потому что это глупо и никому не нужно. Они собирают многотысячные залы и получают нормальные гонорары. Я понимаю, что можно было и не врать про количество публики: что двести, что двадцать, которые были на самом деле – для них это абсолютно одинаково. Они смотрят на меня сверху вниз, они знают, что я занимаюсь полной фигней, все это надо было бросить еще лет пятнадцать назад. Взрослому человеку глупо тратить на это свои дни, это путь в никуда. Иногда я думаю, что мог бы, наверное, тоже играть в какой-нибудь вот такой модной группе. Или даже не в модной: не надо всех этих MTV, и журналов «Cool Girl», клипов. Играл бы в такой интеллектуальной, высоколобой, всеми уважаемой группе. Вот это было бы действительно круто. Такой, чтобы 99,9% населения планеты не в состоянии было понять нашу музыку, но всем бы было стыдно в этом признаться. Может быть, джаз... Лупил бы себе на контрабасе бибоп... Летом фестивали в Архангельском, зимой гастроли по Штатам или Японии... Я ведь правда мог бы. Если бы умел или хотя бы много занимался. Я играю панк-рок вот уже двадцать лет. Я даже ноты выучил за это время. Как оказалось, их всего семь. Получается, примерно по одной ноте в три года. Может, я все же ошибся со своей дорожкой? Свернул раньше времени? Через двадцать лет пейзажи вокруг начинают казаться однообразными. Кое-кто из моих дружков уже мертв, кое-кто, как и двадцать лет назад, только с более распухшим лицом, стреляет деньги на алкоголь у метро. Похоже, они зашли в тупик, dead end. Когда долго идешь и никуда не приходишь, начинаешь волноваться, что там за следующим поворотом. Хорошо бы шоссе, но вряд ли. Того и гляди, асфальт закончится, дорога перейдет в грунтовую, и, постепенно сужаясь, растворится в поле не оставив даже тропинки. У всех оказались свои пути, я вот сейчас играю на фестивале под открытым небом с группой BandX. Несколько лет назад Джонни Болт позвал меня в новый состав после реюниона – я согласился, почему бы не поиграть в более-менее популярной панк группе?

Кто-то из первых рядов вопросительно протягивает мне косяк. Я иду к нему, не переставая играть, затягиваюсь из его рук. Киваю: «Спасибо, друг», - выпускаю густую струю дыма. Музыка начинает мне ужасно нравиться, как будто я играю ее в первый раз. Мне хочется прыгать, а музыка как раз усиливается - самый момент, чтобы прыгнуть. Я прыгаю куда-то вверх, кручусь, размахивая гитарой, и понимаю, что гриф ударяется обо что-то мягкое. Я оборачиваюсь - Лёнька лежит на сцене с отпечатком одного из моих колков на лбу. Похоже, что он тоже заметил протянутый косяк и ринулся в очередь. И вот тут-то я его и сразил своим балетным прыжком. «И с Лёнькой неудачно вышло, и гитара, наверное, расстроилась... – проносится у меня в голове, как в старом анекдоте про басистов. – И как теперь узнать, какая струна расстроена?» Песня заканчивается, я нагибаюсь к Лёньке – он спит.

Джонни Болт, заметив, что у нас небольшая проблема с Лёнькой, развлекает зал своими историями. Я слышу краем уха, как он переходит от «панк-рок, наша сцена, музыка протеста» к «аура меняет цвет внутреннего тела», но девочки и мальчики в зале пищат и улыбаются. Аура его, кстати, видимо, не меняет цвет от того, что он мне пятьдесят евро должен с прошлого тура. Я занят Лёнькой, а Болотин сосредоточил на себе внимание тысячи подростков, пришедших на концерт.