Читаем В стране уходящего детства онлайн бесплатно

Алексей Санаев В стране уходящего детства

© Санаев А., текст, 2026

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2026

* * * Предисловие

Эта книга для вас и ваших детей. События в ней описаны ровно так, как я рассказываю о них своим детям-школьникам, – ну а раз они получают от неё удовольствие, значит, и другим подросткам она тоже, как они сами выражаются, «зайдёт».

Да и писать эту книгу было настоящим наслаждением. Мне было приятно вспомнить наше беззаботное школьное житьё на рубеже 1980-х и 1990-х годов, когда времени было навалом, а проблем, как и денег, – совсем никаких. Пусть и те мои сверстники, чьё взросление пришлось на последние годы Советского Союза, тоже улыбнутся, вспомнив себя, свою школу, друзей, одноклассников и учителей. Сегодня мы живём в другой стране и совсем иной жизнью, но нам, взрослым, иногда стоит оглянуться назад и улыбнуться той удивительной и неповторимой атмосфере последнего советского детства.

Это было уникальное время между двумя эпохами в жизни нашей страны. Время какого-то напряжённого, предгрозового спокойствия перед сменой исторических вех. Завершилась афганская война, ветшала экономика нашей страны, на центральных площадях городов СССР ревели бурные демократические митинги, готовящие крушение всей советской системы жизни. А наша жизнь была безмятежной, стабильной и размеренной, и никто из нас не беспокоился о том, что будет завтра, потому что и так было ясно: завтра будет только лето, и только его и стоит ждать. Наши родители всегда уходили из дома в восемь утра, а приходили в семь вечера. Мы, как и миллионы советских детей, ели на завтрак яичницу с колбасой, а на ужин котлеты с картошкой или с макаронами. Мы носили одинаковую школьную форму, одинаковые пионерские галстуки, осенние куртки и зимние пихоры, играли в одинаковые игрушки и катались на одних и тех же велосипедах. Одинаково жили все, и для нас это было совершенно нормальным.

Это было время абсолютной безмятежности в родительских душах, когда даже второклассники своим ходом добирались из дома до школы и обратно с ранцем за спиной и мешком со сменкой в руке – незаменимым оружием для коротких яростных битв в раздевалке. Никто не мучил нас дополнительными занятиями по китайскому языку, театральными студиями, курсами раннего развития и репетиторами, не нанимал нам ни нянь, ни гувернанток, не подвозил нас на встречу с друзьями на машине и не волновался за нашу судьбу на улицах города. За нашим досугом вообще никто не следил, если выполнялась наша священная семейная обязанность: покупка в ближайшем районном гастрономе двух батонов хлеба по 25 копеек (плюс половинка чёрного) и трёх пакетов молока по 36 копеек. После выполнения этого ритуала весь день мы были предоставлены сами себе, возвращаясь домой разве что по причине острого голода. Всё, что у нас было, – это друзья и увлечения, и именно к ним мы спешили, наскоро сделав ежедневные уроки по формуле «два упражнения по русскому, три номера по математике, остальное завтра спишу у кого-нибудь».

И нам казалось, что так будет всегда.

Но внешняя стабильность жизни прекрасно дополнялась внутренним вулканом подростковых страстей. Жизнь состояла из ежедневных чудесных приключений, которые в отсутствие смартфонов и соцсетей придумывали себе мы сами. Правда ли, что в подвале заброшенного дома возле Терлецкого парка живут инопланетяне? Как доехать до Люберец, где, по словам чьего-то приятеля, якобы продают по 8 копеек невиданное на свете мороженое розового цвета? Кто кого любит из девочек в нашем 6-м «А» и кого бы полюбить нам самим, чтобы время на уроках не тянулось так мучительно? Наши дни были наполнены интереснейшими путешествиями по району и переплетениями человеческих отношений с одноклассниками и одноклассницами, в которые изредка вплетались родители, учителя, завуч по учебной части, друзья по двору или старшеклассники, казавшиеся нам существами из иного мира. В нашей вселенной единица по английскому или вызов родителей в школу по поводу возмутительного поведения в столовке были существенно меньшими потрясениями, чем тектонические новости о том, что Колпакова влюбилась в Раковецкого, а Рудаков пригласил Кабанову в кино. Таких мегасобытий вокруг нас всегда было предостаточно, и я расскажу только о самых ярких из них.

Своё графоманское вдохновение я черпал из книг трёх авторов, которых больше всего любил в своей юности. Все они писали о жизни подростков, живших в разных странах и в разные эпохи, но очень схожи по своему тёплому, ностальгическому отношению к детству. Это «Моя семья и другие звери» Джеральда Даррелла, «Дорога уходит в даль» Александры Бруштейн, а также повести Анатолия Алексина. Если что-то из этого вы читали и вам понравилось, будьте уверены: моя книга тоже доставит вам несколько приятных минут. Собственно, ради этого она и написана.

* * *

Всё началось с того, что мой лучший друг Чельцов решил влюбиться в Мышкину.

Мы оба хорошо знали, что сделал он это прежде всего со скуки. Лето только что закончилось, мы перешли в шестой класс, и первое любопытство от новых предметов – биологии, географии, древней истории – довольно быстро сменилось горьким разочарованием. Выяснилось, что их тоже надо учить: делать какие-то бессмысленные домашние задания, рисовать контурные карты, зубрить даты греко-персидских войн и прочую ненужную ерунду. Стало ясно, что с этим всем надо что-то делать, иначе мы не доживём даже до осенних каникул.

В тот день мы с Чельцовым сидели за соседними партами (за один стол нас давно уже не сажали, помня об истории с чернильницей-невыливайкой, о которой мне просто больно вспоминать) и влюбляться ни в кого не собирались. Через его соседку Сидорину мы перекидывались записками о том, что же нам такое изобрести, чтобы дотянуть до следующего лета было возможно. Мышкина сидела позади меня, и, когда зависть от нашего веселья стала ей невыносима, она громким шёпотом произнесла:

– Санаев! Может, хватит?

Чем и решила свою судьбу.

«Надо влюбиться в Мышкину», – написал я Чельцову. Он прочёл записку раза три и хмуро скосил взгляд направо, где Настя Мышкина, как и подобает примерной хорошистке, красной ручкой чертила поля в тетрадке и не подозревала, какое счастье привалило ей ни за что ни про что.

«Зафиг она тебе?» – написал в ответ Чельцов и ещё пририсовал рядом огромную мышь с клыками.

«Не мне! Влюбляться будешь ты!» – ответил я и обвёл мышь неровным сердечком, напоследок пронзив его густо оперённой стрелой.

Честно говоря, лично мне Мышкина никогда не нравилась. Во втором и третьем классах я был влюблён в её подругу Ирку Тартаковскую, ангельское создание с гладко зачёсанными русыми волосами, миндалевидными глазами и низким грудным голосом, который будет звучать у меня в ушах до конца дней. Но Тартаковская съехала на новую квартиру куда-то на Цветной бульвар, подарив мне на прощание переливающийся заграничный карманный календарик, и я потерял её во всех смыслах. После отъезда подруги звание самой симпатичной девочки в классе автоматически перешло к Насте Мышкиной, но мне, в отличие от остальных парней, она была как-то не очень интересна. Во-первых, Мышкина казалась мне чересчур стеснительной: при общении с мальчиками она могла либо преглупо хихикать в кулак, либо незатейливо обзываться, и нормальной коммуникации с ней всё равно никогда бы не получилось. Во-вторых, хоть внешне она была в целом ничего, даже несмотря на ярко выраженную лопоухость, но сравнения с Тартаковской не выдерживала никакого, и уже одно это не могло мне позволить иметь на неё какие-либо виды.

У Лёхи Чельцова таких принципиальных нравственных ограничений не было. У него их вообще было немного: он жил легко и был готов на любые приключения, которые позволили бы скрасить бесконечные сорокаминутные школьные пытки. В ранней молодости Чельцов снимался в кино и однажды под это дело отпросился из школы чуть ли не на целый год: ему дали главную роль в каком-то детском фильме. В школу он вернулся настоящей кинозвездой, и хотя сам никогда не кичился своей популярностью, но привычки к весёлому образу жизни утратить уже не смог и к учебной успеваемости относился весьма легкомысленно.

На этой почве мы и сошлись. В начале третьего класса я как раз искал себе нового лучшего друга, готового на приключения в режиме двадцати четырёх часов в сутки, а Чельцов после возвращения в школу тоже был не прочь подружиться с кем-нибудь, у кого, как выражалась наша классная руководительница Тамара Михайловна, «голова не так пришита». Мы нашли друг друга мгновенно.

К тому же выяснилось, что мы с Чельцовым рядом живём – каких-нибудь пять остановок на троллейбусе в Москве за расстояние не считаются. Очень скоро мы принялись за различные проделки – в школе и за её пределами, и границ для нас в этом занятии не существовало.

Поэтому идея влюбиться ему пришлась вполне по вкусу: она могла как-то разнообразить наш повседневный быт от звонка до звонка, от раздевалки до раздевалки. Конечно, на большой перемене он немного поартачился, уговаривая меня выбрать жертвой вместо Мышкиной свою соседку Сидорину – она и сидит ближе, и не краснеет как рак, если у неё банальный циркуль попросишь на уроке. Но в конце концов согласился с моим аргументом, что это будет слишком просто: как-то раз, когда Сидорина забыла дома свою тетрадь по русскому, он щедро вырвал из своей тетрадки листочек и дал ей, после чего она была уже практически у него в кармане (не тетрадка, конечно, а Сидорина).

– Мышкина так Мышкина, – глубокомысленно заявил Чельцов, следя глазами за тем, как наши одноклассники режутся во вкладыши от жвачек на подоконнике школьной рекреации. Сам Чельцов хлопать вкладыши умел плохо и уже продулся до такой степени, что ему было всё равно, Мышкина или кто другой. Сам объект его новой пылкой страсти прогуливался со своей подругой Яндугановой невдалеке от нашей компании и о своей судьбе всё ещё не догадывался.

Так началась эта история, и ни я, ни мой друг Чельцов, ни Мышкина с Яндугановой, ни кто-либо другой из нашего 6-го «А» – да что там, из всей нашей английской спецшколы не мог даже представить, какие удивительные приключения ждут нас на пути к сердцу нашей одноклассницы.

* * *

Диспозиция родилась тем же вечером, когда мы сидели у Чельцова дома и хрустели «Московской картошкой», купленной в киоске на последние двадцать пять копеек, завалявшиеся у меня в кармане куртки. Чельцов сидел на диване, а я расхаживал по комнате и изобретал стратегию нашего нового начинания, которое нам обоим казалось настолько увлекательным, что мы даже домашку решили не делать. В углу комнаты сиротливо валялась болоньевая сумка с теннисной ракеткой: ради такого важного дела я решил в который раз прогулять свою тренировку по теннису.

– Любовь надо планировать, Чельцов, – говорил я, похрустывая картохой (иноземного слова «чипсы» мы тогда не знали), – а не бросаться в неё очертя голову. Только тогда она будет взаимной и потому счастливой, на всю жизнь. Ты ж помнишь, что было, когда в меня влюбилась Астафьева?

Чельцов помнил. Марина Астафьева любила меня со второго класса, потому что я сидел рядом с ней за партой и периодически со скуки веселил её какими-нибудь безобидными выходками. Но в четвёртом нас рассадили, и Астафьеву вдруг переклинило. Она принялась написывать мне любовные записки, бомбила телефонными звонками и угрожающе звала в гости. Портить с ней отношения не хотелось, поскольку она была ценным ресурсом для списывания домашних заданий, но в гостях у неё мне всякий раз было тягостно. Бабушка Астафьевой мучила меня бесчисленными вопросами о том, кто мои родители и как мы живём, а проклятый пудель под столом постоянно норовил наброситься на мою ногу, мастерски уворачиваясь от ответных ударов. В итоге я стал брать с собой в гости Чельцова, чтобы он своим придурковатым поведением немного сбил с моей подруги страсть. В такой обстановке у нашей с Астафьевой любви не осталось никаких шансов, но она этого не понимала и отстала в итоге только с наступлением лета – которое, как известно, стирает из головы школьника всё былое.

– Ну а как? – спросил Чельцов. – Что мне, в любви ей не признаваться?

– Ни в коем случае! – Я отнял у него пакет с остатками картошки и высыпал их себе в рот. – Твоя главная задача – чтобы Мышкина вообще не узнала о твоих чувствах. Более того, она должна думать, что ты к ней безразличен.

Выражение лица Чельцова вполне соответствовало задаче.

– Так а как же она узнает, что я влюблён-то в неё? Ты, Санаев, совсем того, похоже.

– Ну… – Я помялся, потому что сам не очень понимал предложенную стратегию. – Ты относись к ней вежливо, по-доброму так, ивто же время с достоинством. А про то, что ты её любишь, ей может сказать, к примеру, кто-нибудь другой. Например, Сафроненко…

В тот вечер мы придумали ещё с десяток планов, один хитроумнее другого, трижды звонили Сафроненко, который так и не понял, чего от него хотят, и в конце концов решили, что Чельцов должен сделать первый шаг настоящего мужчины, а именно, под каким-нибудь благовидным предлогом отправиться к Мышкиной домой.

Определив для себя эту задачу-максимум, мы до поры выкинули несчастную Мышкину из головы и принялись сортировать вкладыши от жвачек, чтобы назавтра взять реванш у наших более удачливых оппонентов по этой азартной, но короткой игре, так хорошо подходящей десятиминутным школьным переменам.

Через пару дней мы снова что-то прогуливали, слоняясь по улицам микрорайона и пиная осенние листья, и я вспомнил про наш хитроумный план.

– Нельзя откладывать! – закричал я. – Ты должен быть у неё уже сегодня!

– Завтра контроша по английскому, – гробовым голосом откликнулся Чельцов, бросая мне прямо в лицо то, что я всеми силами старался позабыть.

– Ну и что, – не успокаивался я. – Вот и скажи ей, что хотел бы посоветоваться с ней по поводу какого-нибудь Present Perfect. Потому что это ведь хрен пойми что: вроде время настоящее, а переводится на русский прошедшим.

Легенда получалась вполне правдоподобная, потому что Чельцову английский давался неважно. Наш класс уже год потешался над тем, как в ходе очередной проверки знаний Чельцов при переводе предложения«Соте on friends, the whole world is before us!» («Пошли, друзья, весь мир перед нами!») запнулся от незнакомого слова и толкнул меня локтем:

– Санаев, быстро: как переводитсяwhole?

–Hole? – переспросил я машинально, совершенно не обращая внимания на текст. – Ну дыра… Или нора.

– «Пошли, друзья! – на весь класс заорал Чельцов. – Мировая нора перед нами!»

Подождав, пока уляжется хохот, Татьяна Николаевна тогда согласилась, что с философской точки зрения мир – это всего лишь большая нора, но трояк с двумя минусами Чельцов всё равно огрёб, потом огрёб ещё и ремня от своего деспотичного папы, и историю эту вспоминать не любил.

Весь класс прекрасно знал о чельцовских успехах в английском, и даже Мышкина должна была об этом помнить, так что естественность такого повода для звонка была нам обеспечена.