Читаем В снегах онлайн бесплатно

Тадао пристроился на втором этаже на котацу¹ и ждал, пока пройдет товарный. С тех пор как начались зимние каникулы, он каждое утро смотрел, как проезжает поезд.

Внизу мама шила на швейной машинке. Тадао, повернув голову, посмотрел на часы, стоявшие на шкафу. Еще оставалось немного времени.

Рядом стоял ящик с цветными карандашами. Тадао выбрал один, с обломанным концом, и стал обводить свое имя, написанное каной² на обложке альбома для рисования. Пальцы от холода покраснели и совсем не слушались. Покончив с именем, Тадао взял красный карандаш и принялся обводить номер класса и группы.

— Оку-сан³, — закричали из соседнего дома, — телефон!

— Ой, спасибо!

Стук швейной машинки прекратился, внизу, в прихожей, с грохотом распахнулась дверь, и мама выбежала на улицу.

Раздался гудок поезда. Тадао поднял лицо и, опираясь руками, в одной из которых был зажат карандаш, на дзабутон⁴, стал смотреть в окно.

Снег, который шел всю ночь, прекратился, из-за отлогих вершин белых гор поднималось утреннее солнце. Все за окном сверкало и переливалось, прямо ослепнуть можно.

Послышался второй гудок. Тадао встал и прижался носом к оконному стеклу.

В просветы между домами было видно, как быстро бежал черный тепловоз, таща за собой длинную вереницу вагонов. Тадао стал быстро считать их, но, как и вчера, на середине сбился.

Последним промчался служебный вагон, из его трубы валил дым. И снова весь мир стал белым.

Тадао еще немножко посмотрел в окно, потом вернулся на котацу и с головой залез под одеяло. Закоченевшие руки согрелись, и он потер их одну о другую. Прямо перед носом свисал край одеяла, и Тадао попробовал цапнуть его зубами.

Из соседнего дома доносился пронзительный голос мамы, говорившей по телефону. Вдруг голос оборвался. Внизу открылась дверь, и мама вбежала в дом.

— Тадао! — крикнула она. Тадао не отозвался.

— Тадао!!!

Мама подошла к лестнице, ведущей на второй этаж.

— Ну чего?— сказал Тадао.

— Спускайся сюда.

— Чего еще?

— Значит, нужно. Спускайся.

— Потом.

— А я говорю, сейчас. — Мамин голос посуровел. — Совсем не слушается. Вот я пойду в школу, пожалуюсь на тебя учительнице.

Тадао откинул одеяло, отодвинул сёдзи⁵ и стал спускаться по крутой лестнице. Разутые ноги мерзли на холодном полу коридора. Мама посмотрела на Тадао и вернулась в комнату.

— Ну чего? — спросил Тадао.

— «Чего». Все тебе «чего».

Мама подошла к шкафу, открыла ящик, где лежали вещи, достала костюм, который он надевал на Новый год.

— Ох, горе какое! — сказала мама.

— Мы куда идем? — спросил Тадао.

— К бабушке, — ответила мама, всхлипнула и стала надевать на него костюм.

— А зачем?

— Нужно. Достань-ка новые сапоги.

— Ага.

Тадао сам натянул на ноги шерстяные носки. Мама надела на него пальто и застегнула пуговицы.

Он заскользил в носках по коридору в прихожую. Открыв дверцу ящика для обуви, Тадао достал из его дальнего угла новые резиновые сапоги. Они были такие блестящие и переливающиеся — просто красота.

— Постой тут, — сказала мама из комнаты.

Тадао обернул штанины вокруг лодыжек и стал обувать сапоги. Они были как раз впору. Он попробовал походить взад-вперед по бетонному полу тесной прихожей.

Из комнаты вышла мама в черном кимоно и пальто, поспешно затягивая на ходу пояс. Надев белые таби⁶, которые она держала в руке, мама сунула ноги в зимние тэта⁷ с пластиковым верхом, обшитые цветным мехом. Нагнулась, чтобы завязать тесемку на таби. Тесемка никак не завязывалась на толстой маминой щиколотке.

— Ну, пойдем, — поторопила мама, и они вышли из дома.

— Гулять? — спросила у мамы знакомая тетя, встретившаяся им по дороге.

— Да, — ответила мама, не глядя на нее, и быстро прошла мимо.

Вот и улица.

С крыш снег еще не счищали. Возле домов он лежал целыми сугробами, кое-где на нем оранжевела брошенная кожура мандаринов.

К станции тянулся след от гусениц снегоуборочной машины.

Тадао смотрел вперед во все глаза, но самой машины не было видно, не слышался и гулкий шум ее мотора.

Местами из-под снега виднелась бетонная мостовая, и, когда мама ступала по ней, шипы ее зимних тэта звонко цокали.

Тадао хотел было прокатиться по ледяной дорожке, но посмотрел на маму и не стал. Мамино лицо было красным и расстроенным.

— Сегодня шалить нельзя, — сказала мама, глядя прямо перед собой.

— Буду охотиться на зайцев, — сообщил ей Тадао.

— Нельзя, — ответила мама и ничего больше не сказала, только зашагала еще быстрей.

Из-за сугроба вдруг выскочила черная собака и подбежала к Тадао. Он вцепился в мамину руку. Собака, выдохнув из пасти клуб белого пара, посмотрела на Тадао, потом пустила на снег желтую струйку и умчалась в переулок.

— Мама, — спросил Тадао, — а кто быстрее — заяц или собака?

— Сегодня нельзя охотиться на зайцев. Ох, беда какая!

— Ну кто быстрее?

— Я же сказала, сегодня не до зайцев. — Они свернули с улицы и стали подниматься вверх, к женскому училищу.

Все было занесено снегом, только сбоку кто-то протоптал узкую тропку.

Тадао пошел вперед, разбрасывая снег сапогами, чтобы сделать тропинку пошире. Прошло ужасно много времени, пока они добрались до ворот здания.

Училище уже закрылось на каникулы, в окнах белели задернутые шторы. Витая железная калитка была чуть-чуть приоткрыта, на каменных ступеньках остались следы метлы. Четырехугольные столбы ворот были одеты в белые снежные шапки.

Они вошли в калитку и, свернув перед самым крыльцом училища, пошли по заснеженной аллее. Пруд затянуло льдом, наверно, по нему уже можно было ходить.

Мама, подобрав полы кимоно, шла след в след за Тадао. Он время от времени оборачивался и смотрел на нее через плечо. На мамином лице, всегда таком веселом, сегодня не было и тени улыбки.

Они пересекли теннисные корты. В центре школьной территории стояла сторожка с двумя трубами. Из одной к небу тянулся сизый дымок.

Мама отодвинула Тадао в сторону и остановилась перед стеклянной дверью. Потопав ногами, она стряхнула с гэта прилипший снег. Тадао сделал так же. Чуть приоткрыв дверь, мама сказала:

— Можно?

Из сторожки никто не ответил. Видно было, что на глиняной печке стоит большой котелок, из-под крышки которого вырывался пар.

— Можно? — снова спросила мама, прислушиваясь к тому, что происходит в домике.

Сёдзи распахнулись, и вышел папа в пижаме.

— Это ты? Что случилось? — удивился папа. Тадао снял сапоги и прошел в комнату. — Так в чем дело? — опять спросил папа, стоя у дверей. Мама хотела что-то сказать, но только молча опустила голову. — Что случилось? Что ты там встала, иди в дом.

Мама вошла в комнату, но пальто не сняла.

На полу тесной дежурки лежали расстеленные футоны⁸. Тадао залез на котацу⁹ и стал смотреть на родителей. Огонь в котацу не горел.

Мама села на дзабутон, который бросил ей папа.

— Ну, что такое? — спросил он.

— Мама... — сказала она и закрыла лицо руками. — Мама умерла...

— Не может быть!

— Позвонили по телефону...

Мамины плечи задрожали, она пробормотала что-то невнятное и заплакала.

Папа сунул в рот сигарету. Он поискал спички, не нашел их и прикурил от электроплитки, включив ее в сеть.

Тадао увидел, как спираль электроплитки покраснела и тихонько загудела. Потом он снял перчатки и стал греть над плиткой руки.

— От чего она умерла? — Папа вытянул губы трубочкой и пустил в лицо Тадао тоненькую струйку дыма. — Она же вроде ничем не болела?

— Вчера вечером... постелила и легла спать... А утром смотрят...

Мама зарыдала.

— Отправляйся туда, — сказал папа.

— А как же... — Мама вдруг перестала плакать и, подняв лицо, посмотрела на папу покрасневшими глазами. — А ты?..

— Я не могу, — ответил папа.

— Как «не могу»?

— Я на дежурстве.

— Попроси, чтобы тебя кто-нибудь подменил.

— Кого сейчас попросишь.

Тадао заглянул под стол. Там стояла коробка из-под мандаринов, в ней всегда лежали моти¹⁰.

Папа посмотрел на Тадао, погладил его по голове и, нагнувшись, вытащил из коробки моти. Он бросил ее на раскалившуюся докрасна электроплитку. Повалил белый дым.

— С сахаром? — спросил папа у Тадао.

Мама плакала.

Папа открыл шкафчик и достал блюдце с сахарным песком. Теперь пошел черный дым, и Тадао пальцами быстренько перевернул лепешку.

— Смотри, горячая, — предупредил папа и, хлопнув по поджаренной моти ладонью, разломил ее пополам. Он свернул половину лепешки трубкой, и Тадао, насыпав на нее побольше сахара, стал есть.

— Ну как, вкусно? — спросил папа.

— Угу.

— Ну пожалуйста, — сказала мама.

— Не могу. Я на дежурстве.

— ...

— Ладно, ладно, иди одна.

Папа взял половинку поджаренной моти, подул на нее и тоже стал есть.

— Я пригляжу за Тадао. — Мама молчала.

— Еще будешь? — спросил папа у Тадао.

— Буду.

С железной крыши, ухнув, свалился пласт снега.

— Ладно, — сказала мама, поднимаясь, — обойдусь без тебя. Пойдем, Тадао.

Она отняла у сына недоеденную моти.

— Пусть Тадао побудет со мной. Зачем он там, только мешать будет.

— В моем родном доме мой сын никому мешать не будет. Ты его тут еще простудишь, чего доброго.

— Ну, делай как знаешь, — ответил папа.

— Мама, мама умерла... — плачущим голосом проговорила мама. — Ну прошу тебя, пойдем вместе.

— Говорю же, на дежурстве я.

— Я понимаю, но...

— Тадао, — сказал папа, — оставайся со мной, на улице холодно.

— Не, я на зайцев охотиться пойду.

— Я же сказала, никаких зайцев. — Мама надела тэта и стала обувать Тадао. Папа, сидя на котацу, доедал лепешку. Мама с Тадао вышли из дома.

— Я потом приеду! — крикнул им вслед папа.

Мама вытерла припухшие глаза и ничего не ответила. Из трубы вылетел уголек и, дымясь, прожег в снегу глубокую ямку.

Мама и Тадао вернулись на улицу и направились к автобусной остановке. Мама подошла к витрине только что открывшегося кондитерского магазина и посмотрела на часы, потом — на автобусное расписание.

К крышам домов были приставлены длинные лестницы, и мужчины лопатами скидывали снег вниз. Поскрипывая гусеницами, неспешно проехала закончившая работу снегоуборочная машина. Тадао помахал рукой ей вслед.

Из-за полицейской будки показался окутанный паром автобус. Громко лязгали цепи, обмотанные вокруг его колес. Тадао потянул маму за рукав.

Она вышла на проезжую часть и подняла руку. Автобус остановился.

— Прошу, — сказал кондуктор. На лице у него была марлевая повязка, воротник пальто поднят.

Мама и Тадао быстро влезли в автобус. Не успели они занять места, как машина тронулась, и они чугь не упали. Других пассажиров в автобусе не было.

Тадао встал коленями на сиденье и стал глядеть в окно.

— Тадао, — позвала его мама.

— Чего?

Он смотрел, как сбрасывают снег с крыш.

— Ну чего тебе?

— Бабушка-то наша умерла...

Тадао мельком взглянул на маму и снова отвернулся к окну. Он попробовал писать пальцем на обледеневшем стекле.

— Ты что, не любишь бабушку? — спросила мама. — Не любишь?

— Я дедушку люблю, он хороший, — ответил Тадао.

— А бабушка?

— Обыкновенная.

Автобус выехал за город и, подпрыгивая на ухабах, не спеша двигался по шоссе, по обе стороны которого тянулись рисовые поля.

Мама сидела вся сжавшись и только иногда поднимала голову. Кондуктор украдкой поглядывал то на нее, то на безлюдные автобусные остановки.

— Вы докуда едете, оку-сан? — спросил водитель, посмотрев на маму в зеркальце.

Мама не сразу услышала и ответила, только когда он обратился к ней еще раз.

— Ну, туда еще как-нибудь доберемся, а вот дальше — кто его знает. Приедем, посмотрим, — сказал водитель.

— А нам дальше и не надо, — ответила мама.

Подошел кондуктор, цепляясь за поручни, проколол щипчиками билеты и сунул их маме, а она ему — деньги.

Тадао все смотрел в окно.

Рисовые поля кончились, теперь вдоль шоссе тянулись яблоневые сады. На столбах изгороди лежал снег, колючая проволока местами порвалась. Кое-где на голых ветках еще висели обледеневшие яблоки.

Автобус по дороге подобрал еще одного пассажира. Это была женщина, которая знала маму. Они начали разговаривать, мама иногда всхлипывала.

Машина въехала на длинный деревянный мост и вся запрыгала, заскакала. Тадао хотел посмотреть на воду, но излучину замело снегом, и самого потока не было видно.

Автобус шел почти целый час и наконец подъехал к деревне.

Тут мама и Тадао вышли. Снегу здесь было еще больше, чем в городе. Автобус поехал обратно, потому что дорога впереди не была расчищена.

Знакомая женщина поклонилась маме, взвалила на спину большущий узел и, пройдя под пожарной вышкой — деревянным помостом с лесенкой, — зашагала по тропинке через поле. Мама и Тадао пошли к деревне, до которой автобус немного не доехал.

Снег залезал в голенища сапог. Мама то и дело останавливалась и, опираясь на плечо Тадао, вытряхивала свои гэта.

Они взобрались на невысокий холм и свернули на дорожку, идущую вдоль речки.

Воды прибыло, она бежала быстро и бурлила, но на дне можно было разглядеть все камни. С берега свисали ветки кустов и стебли высохшей травы. На их концах застыли сосульки.

Тадао на ходу обломил одну такую ветку и, поглядев на маму, сунул ее в рот. Мама на него не смотрела. Он причмокивал языком, лед таял.

Дорожка стала уже. Меж рисовых полей стояли окруженные высокими деревьями дома под тростниковыми крышами.

Мама взяла Тадао за руку и чуть ли не бегом бросилась через мостик.

— Ой, что это? — Тадао показал на натянутое перед домом черно-белое полотнище.

Мама ничего не ответила, губы у нее задрожали. Она выпустила руку Тадао и побежала к дому. Не говоря ни слова, она скинула гэта, раздвинула сёдзи и скрылась внутри. Тадао остался у входа один и уселся на приступок. Вокруг стояло много всякой обуви. Изнутри доносились голоса людей.

К багажнику стоявшего у стены велосипеда была прикреплена клетка, в ней тихонько щебетал снегирь. Тадао попытался передразнить его посвист. Вдруг из дома донесся громкий плачущий голос мамы. Снегирь замолчал.

Открылись сёдзи, и вышла тетя, мамина сестра.

— А, ты тоже пришел, — сказала тетя. Вокруг шеи у нее был обмотан толстый шарф. — Давай-ка заходи. — Тадао, опершись на ступеньку, стянул сапоги. — А где же твой папа? — спросила тетя, легко поднимая Тадао на руки.

— В школе.

— Да? Ох, какой ты стал тяжелый!

Они прошли в комнату, где находился очаг. Потолка там не было, и наверху виднелись толстые бревна крыши, черные от копоти.

— Ну, пойдем к маме? — Тетя опустила Тадао на пол.

— Угу.

Она раздвинула перегородку. Шум голосов стал слышнее. Увидев, что в комнате много людей, Тадао смутился и остановился на пороге, но тетя сзади подтолкнула его в плечо.

Комната была просторной, в ней светилось три лампы. Посередине на полу лежал футон, вокруг которого сидели мужчины и женщины.

Мама, вцепившись обеими руками в край покрывала, вся согнулась и плакала то в голос, то еле слышно. Другие женщины тоже терли глаза и носы.

Тетя протиснулась между людьми и посадила Тадао рядом с мамой.

Он по очереди оглядел лица присутствующих. Огонь не горел, и все были одеты в теплое. Мама вытащила из-за пазухи платок, высморкалась и вытерла глаза.

— Тадао, — сказала мама, — посмотри на бабушку.

Тетя сбоку протянула руку и сняла белый платок, закрывавший лицо лежащей бабушки. Тадао наклонил голову и посмотрел. Глаза бабушки были закрыты, из ноздрей торчали комочки ваты.

— Вот она, твоя бабушка, — снова сказала мама. Тадао молчал.

— Умерла. — Мамин голос задрожал. Она схватила его руку и приложила ее к бабушкиному лицу. Оно было очень холодное, и Тадао отдернул руку.

— А дедушка где? — спросил Тадао, поднимаясь.