Читаем В случае счастья онлайн бесплатно

David Foenkinos

En cas de bonheur

© Editions Flammarion, 2005

Давно Жан-Жаку не хотелось выглядеть на все сто. Но в последнее время, дабы накачать икроножные мышцы, он стал подниматься в квартиру по лестнице. Лифт – это для мужчин, уже ничего не ждущих от жизни, мужчин, уже не стремящихся нравиться. Возвращался он всегда без трех минут восемь и механически улыбался Клер. Смахнув улыбку с лица, словно муху, он включал телевизор. Чем меньше интереса вызывала в нем семейная жизнь, тем больше он сострадал воюющим народам. В полном соответствии с западными иллюзиями, он улавливал в драме курдов отголоски собственной неприкаянности.

Семейная пара – государственное образование с крайне низкими шансами на выживание. Восемь лет – почти подвиг. Жан-Жак и Клер еще проявляли друг к другу нежность, но мимоходом. Пережитки нежности, ностальгические прикосновения, поцелуи в уголок рта как паломничество к святыне поцелуев взасос. В этом они были по-настоящему единодушны, и никто не замечал разъедающего их холода. Их ставили в пример, и они еще прочнее увязали в рутине. Зато все недоумевали, почему они не заводят второго ребенка. Такая пара, образец совершенства, просто не имеет права не размножаться, это их священный, почти воинский долг. Сперва они невежливо хмыкали и откладывали на неопределенный срок то, что делается за девять месяцев. Но со временем пришлось признать очевидное: им больше не хотелось детей. Чтобы оправдаться, им пришлось притворяться. Жан-Жак и Клер заявили, что намерены оставить время для себя. Все пришли в восторг. Светская ложь прошла на ура, под пересуды о том, что любовь без эгоизма умирает.

Луиза, их шестилетняя дочь, выбивалась из сил. Ни капли свободного времени не просачивалось между уроками танцев, фортепьяно и основ китайского языка (Жан-Жак где-то читал, что через сорок лет человечество будет говорить по-китайски; он был мужчина рассудительный и дальновидный). Они с Клер стремились любой ценой сделать из нее примерную девочку[1], знак качества своего счастья. А потому не было ничего важнее иллюзии ее всестороннего развития. Но когда она играла на пианино в гостиной, поневоле вспоминался струнный квартет на “Титанике".

Работа Жан-Жака представляла ограниченный интерес. Он был чем-то вроде советника в чем-то связанном с деньгами и движением денежных потоков. Для подобной деятельности требовалась главным образом крепкая шея, чтобы вертеть головой. В офисе было много компьютеров и мужчин при галстуках. Мужчин, которые утром в один и тот же час садились в метро, а вечером, обливаясь потом, ехали по домам. Фирма располагалась в небоскребе, верхний этаж которого занимал шеф. Но после событий 11 сентября он принял решение перевернуть иерархическую пирамиду. Отныне мелкие сошки любовались незабываемым видом на Париж. Осуждать нововведение никто не рискнул, но многих служащих оно повергло в смущение: когда единственная цель жизни – подниматься все выше, решиться спускаться довольно сложно.

Лучший друг Жан-Жака, Эдуард, был по совместительству его ближайшим коллегой. Карикатурно-самоуверенный, он являл собой ходячую картину процветания. Заключив сделку, немедленно вскакивал и водружался на стол. Все должны быть в курсе его успехов. Он всегда готов был устроить выпивку под конец дня, чокаться с кем попало и создавать то натужное веселье, когда говорить можно только о работе. Несмотря на все публичные чудачества, это был на редкость заботливый друг. Их дружба с Жан-Жаком началась в трудный период, когда Эдуард разводился с женой. Его семья разваливалась самым жалким образом, с адвокатами и свидетелями обвинения. С годами ситуация в корне изменилась. Эдуард превратился в холостяка, одержимого жаждой обольщения. Он навещал детей и постоянно баловал их. А в остальное время волочился за женщинами. Его бесконечные признания лились в уши Жан-Жака мешаниной женских имен и сексуальных поз. Жан-Жак, за отсутствием столь насыщенной жизни, чувствовал себя неполноценным и старался избегать подобных разговоров. Эдуард заметил неладное и решил немедленно прояснить обстановку:

– А как у тебя с Клер?

Жан-Жак ответил, что все прекрасно, но тон его звучал как рояль, побывавший в руках у грузчиков. Правда, сказать, что все плохо, он тоже не мог. Его отношения с Клер канули в зазор между этими двумя оценками любви.

– А в смысле секса?

Тут он уже не знал, что ответить. Эдуард вынес окончательный вердикт: другу нужно завести любовницу. Именно в эту минуту Жан-Жак впервые подумал, что вполне способен изменить Клер. Спасаясь от горькой мысли, он немедленно укрылся в одном из самых своих дорогих воспоминаний. Эдуард прервал его:

– Женеву вспоминаешь?

Значит, он настолько предсказуем, что любой может читать его мысли. На лбу медленно выступала испарина. Он пытался представить, как станет лгать жене. Перед его глазами возникла, как живая, эта неведомая любовница. Почти чудовищное воплощение всех его фантазмов, причудливая смесь всех женщин, что хотя бы на миг понравились ему за последние двадцать лет. Смешно, но Жан-Жак уже заранее чувствовал себя виноватым. Он старался утешиться мыслью, что нельзя вечно хранить верность, и все равно его бил озноб. Для него эта затея никогда не будет безобидной. Он уговаривал себя, доказывал себе, что влечение к другой женщине неизбежно, как неизбежен распад его семьи. Клер, конечно, поймет, не стоит волноваться. Все совсем не так, как если бы он ей изменил в первые месяцы брака; с годами адюльтер становится законным. Может, она и сама заведет любовника. Или уже завела? Женщины всегда опережают мужчин, разве что умирают позже.

Спустя несколько месяцев Жан-Жак уже встречался в гостинице с Соней. И не первый раз. Он даже не подозревал, сколько новой, неожиданной энергии подарят ему объятия другой женщины. Таким счастливым он не был много лет. Ему хотелось жить и дышать; тогда-то ему и опротивели лифты. Он понимал, чем опасна подобная эйфория, и чувствовал себя ужасно смешным в шаблонной роли неверного мужа. По дороге домой он старался пройтись, как будто ночные блуждания могли стереть с его лица длиннейший след блаженной улыбки. На парижских улицах, под взглядами прохожих, у него возникало безумное ощущение, что все знают, чем он только что занимался. После любви всегда чувствуешь себя пупом земли. Но ощущение было не таким уж нелепым. С недавних пор за ним в самом деле следили.

Путь к женщине лежит через ее волосы. Волосы у Клер струились размытой, мягкой волной; они словно жили сами по себе. Цвета они были тоже переливчатого, напоминающего радужку младенца. Они невольно приводили на память некоторые хорватские верования; согласно этим верованиям, о важных событиях в жизни женщины можно судить по волосам.

Нежность ее с годами слегка поблекла. Жан-Жак нередко упрекал ее в жесткости. Клер полагала, что это всего лишь зрелость. Скоро ей исполнится тридцать пять. Но ей казалось, что жизнь циклична и мы всегда вновь становимся такими же, как прежде. Просто надо подождать; в мечтах о будущем ей виделись отблески подросткового безрассудства. Иногда по ночам ей снились бесконечные путешествия в опасные страны. Она просыпалась в холодном поту прямо посреди авиаперелета, в зоне турбулентности, вокруг все ходило ходуном, пассажиры вопили в предчувствии смерти. Клер панически боялась самолетов. Ей говорили, что это смешно. Нет ничего смешного в том, чтобы работать в Руасси и бояться летать, думала Клер. Кому как повезет.

Косметическая фирма, где она служила, открыла магазин в Руасси; ей предложили место заведующей. Теперь она каждый день садилась в скоростное метро (на линию В) в компании туристов. Ей задавали вопросы, и она всегда знала ответ. Знала, в первом или втором терминале производится посадка на “Эйр Габон" или “Иберию". Иногда даже вспоминала расписание рейсов. Проезжая Сен-Дени, думала об Уагадугу. Странно было ездить на работу с людьми, отправлявшимися в отпуск. Вечером она их уже не увидит. Ее рутина была вечно новой. Общественный транспорт, приют городского одиночества и пожилого возраста, на этой линии был не похож на себя.

Будто другая страна.

И можно почувствовать себя заядлым туристом.

Аэропорт Руасси был местом единственным в своем роде. Что-то вроде города, которого нет на карте, чистая no man’s land, где любые фантазмы реальны. В аэропортах мужчины считают, что им все позволено. В Париже ее редко пытались соблазнить. С тех пор как она работала в Руасси, без недвусмысленных предложений не проходило ни дня. Командиры экипажей, самодовольные дельцы, возбужденные иностранцы – все мужчины хотели с ней переспать. Клер терпеть не могла эти, как она считала, пошлые приставания; точнее, не терпела мужской самоуверенности большинства пристававших. В чужой стране проявлялось их истинное скотское лицо (аэроморды, думала она). Невыносимая, по ее мнению, обстановка выработала в ней невероятную способность к холодности. Кое-кто из продавщиц, завидовавших ее красоте – довольно, впрочем, непритязательной, – считали ее дамой заносчивой, восседающей на облаке высокомерия.

Порой она воображала, что будет, если она вдруг позволит себя соблазнить. Все эти мужчины не оставляли ее равнодушной. Аэропорт плющил их, делал безликими и до ужаса одинаковыми, но некоторым нельзя было отказать в обаянии. Что она теряет, если на миг забудется и тем более увлечется на более долгое время? С мужем она любовью почти не занималась, а если и занималась, то чисто механически. Происходило все не слишком убедительно и как будто не с ней. Но в роли неверной жены ей было неуютно. Любовь для нее облекалась в длинный фильм, короткометражки ее не интересовали. Всякие плотские страсти казались ей унизительными; вернее, она чувствовала, что переросла их. В ее понимании удовольствие всегда рождалось постепенно и осторожно; в общем, она едва ли способна была разобраться, чего ей хочется на самом деле. Особой тяги к приключениям она не испытывала; вернуть первые, волшебные дни с Жан-Жаком было невозможно. Что же оставалось? Что-то вроде разреженной атмосферы. Ее любовная жизнь была no man’s land, ее любовная жизнь была Руасси.

Когда подступали сомнения, Клер укрывалась в воспоминаниях о поездке в Женеву, сказочной неделе в начале их совместной жизни. Встретились они недавно, и встреча была ознаменована волнующим обстоятельством. Оба читали “Любовь властелина” Альбера Коэна, причем практически одну и ту же страницу. Они поменялись книгами и дочитали роман. Перед самоубийством влюбленных они поцеловались. В Женеве они обнаружили, что отеля “Ритц” из книги не существует. Но, главное, это паломничество одарило их иллюзией, что они – романические и романтические герои; на такой иллюзии можно построить как минимум семью.

Клер казалось, что их семья превратилась в швейцарские часы. Жан-Жак всегда возвращался с работы ровно без трех минут восемь; она спрашивала себя: может, он нарочно так пунктуален? Может, он пьет пиво в бистро на углу, когда приходит чуть раньше обычного? Она не вставала навстречу, сидела спиной к двери. Заранее знала, что он будет делать, какие слова скажет. И его неизменная улыбка. Ей хотелось, чтобы он коснулся ее, потрепал по голове, хотя бы мимоходом. С недавних пор во всей этой конструкции появилась какая-то неестественность. Пару месяцев назад она смотрела передачу про агентства алиби; в ее свете многое в поведении Жан-Жака становилось яснее. Когда ему, кроме вечных каталогов, стали приходить приглашения на торжественные открытия банковских офисов, Клер решила, что это почтовое оживление неспроста. Время, которое ее муж проводил вне привычной семейной колеи, теперь было расписано по минутам. Зачем ему понадобилось агентство алиби? Человек он не светский, консервативный, неожиданностей не любит.

Чтобы не тратить лишнего, Жан-Жак прибегал также к старому доброму рецепту под названием “сослуживец в панике". Старый конь алиби не испортит. К несчастью, он был до смешного неопытный притворщик и выдавал себя на каждом шагу. Например, возвращаясь с работы и собираясь вечером опять уходить, не снимал галстук. Просто он позабыл одну мелочь: это было первое, что он делал по вечерам последние шесть лет. Клер могла заподозрить, что муж куда-то нацелился, еще до того, как появлялось алиби. Другая странная деталь: однажды, когда она была на кухне, зазвонил телефон, но Жан-Жак крикнул, что не может подойти. Зарывшись в документы какого-то суперважного дела в преддверии суперважного совещания по поводу суперважных дел, он, наверно, весь вспотел, пока прислушивался к звонкам. Клер, не моргнув глазом, выслушала арию сослуживца, которому срочно нужна помощь, иначе ему труба. Жан-Жак тут же вскочил с преувеличенно расстроенным видом. Он походил на солдата, заслышавшего зов трубы. На пороге он трагически поцеловал жену в лоб и убыл на другой фронт. Оставшись одна, Клер невольно расхохоталась.

Мы всегда предпочтем слона в посудной лавке мухе, норовящей сделаться слоном. Другими словами, легче прощаем тех, кто не умеет врать. Кто, сам того не ведая, ставит нас в известность. Клер находила, что муж ведет себя почти трогательно. Его неуклюжие, но весьма энергичные попытки не выдать себя напоминали о том, что ей в нем всегда так нравилось – о его заботливости, услужливости. А главное, убедившись в его измене, она вовсе не чувствовала себя оскорбленной. Подруга, с которой она поделилась, высказалась категорично: она не ревнует, значит, не любит. Сабина всегда высказывалась категорично – и всегда ошибалась. Потому что Клер еще чувствовала привязанность к Жан-Жаку, иную, чем раньше, да, но в конце концов, не все ли равно, какую именно? Восемь лет прошло, разве можно на него сердиться? Она и сама подумывала ему изменить. Он был так неловок, что она перестала волноваться по другому важному поводу: с ним это явно в первый раз. И она была права. Порой ей хотелось его обнять, сказать, что она его любит и все это не имеет значения.