Читаем В русской деревне онлайн бесплатно

Автор этой симпатичной книжки принадлежит к той небольшой группе английских буржуазных радикалов, которые, разочаровавшись в либеральной партии, в полуотчаянии вступили в рабочую партию, специально для них расширившую свои организационные рамки. Либеральная партия от этого чувствительно пострадала, так так потеряла в них те элементы, которыми она маскировала свой плутократический характер. Выиграла ли в соответствующей степени рабочая партия, вопрос другой. Не будучи ни социалистами, ни революционерами, чуждые рабочему классу по социальному и материальному положению и всему своему духовному укладу, эти люди, как нельзя лучше, подошли к политическому и моральному облику рабочей партии в ее современной фазе развития. Далее больше: на общем фоне карьеризма, вульгарного оппортунизма, невежества и самодовольства, отличающих большинство вождей рабочей партии, эта горсточка бывших либералов скорее выделяется своей искренностью, идеализмом и знаниями. В частности, Чарльз Роден Бекстон, принадлежащий к одной из известнейших крупно-буржуазных и квакерских фамилий в Англии, давшей много филантропов, в том числе главного сподвижника Вильберфорса в борьбе за отмену невольничества, является, если и не одним из самых блестящих, то во всяком случае одним из самых искренних представителей этой группы. Долго и стойко он боролся в рядах либеральной публицистики за старые либеральные заветы, которым он придавал — и, вероятно, еще теперь придает — универсальную значимость: но когда война окончательно убедила его в негодности того сосуда, в котором они до сих пор хранились, он отправился искать его у рабочих. Сомнительно, чтобы Бекстон и его друзья остались довольны результатами своих поисков: во всяком случае одного сравнения его книжки с пресловутым: «сочинением» г-жи Сноуден достаточно, чтобы видеть, какая изрядная дистанция отделяет в моральном отношении его и его друзей от «социалистов», которые сейчас задают тон в рабочей партии. Бекстон и не претендует на звание социалиста (в нашем, а не английским смысле слова): он откровенно заявляет в книжке, что не верит в мировую революцию; он даже на происходящую у нас великую перестройку всего существующего смотрит, главным образом, как на «интересный социальный эксперимент». Но он искренно сочувствует нашим усилиям и исканиям; он, видимо, желает им успеха, — хотя бы для того, чтобы он и ему подобные «идеалисты» могли поучиться, как лучше устроить человеческую жизнь; и вместо того, чтобы искать и подчеркивать наши ошибки и неудачи и собирать их в букет для подношения английскому рабочему классу в назидание и английской буржуазии на радость, он проходит мимо них, как деталей, заранее ему знакомых и при такой колоссальной работе неизбежных. Правда, он нас видел в 20-м году, когда у нас еще царили спартанская суровость быта и нравов, нередко вызывавшая невольное уважение к нам даже со стороны врагов. С тех пор по нашей стране прошел нэп, злорадно истолкованный г-жами Сноуден как наше политическое и моральное банкротство. Но как показывает дата на заглавном листе оригинала, книжка была написана и напечатана лишь в 1922 г. и, стало быть, автор ее остался верен своим первоначальным впечатлениям и не присоединился к сонму наших хулителей. В Гааге, в декабре минувшего года, где мне пришлось с ним встретиться в связи с затеянным амстердамскими шарлатанами «конгрессом мира», я мог убедиться, что он не принадлежит к числу «разочарованных» и совершенно неспособен не только политически, но и морально на злобные или просто неприличные выпады против нас.

Сама книжка, бесхитростная, без философских углублений, интересна по своему содержанию для нас потому, что в очень чистых и простых линиях отражает главные черты нашего революционного уклада в деревне в 20-м году в той форме, в какой они представлялись образованному, наблюдательному и честному иностранцу. Картинка — очень маленькая, почти миниатюра, но живая, а плавное, правдивая. По своему, она представляет ценный исторический документик, который пригодится грядущим поколениям не менее, чем статистические цифры и газетные статьи.

Ф. Ротштейн.

Мне давно уже хотелось написать обо всем, что я видел и слышал в русской деревне. Если, кроме удовольствия, которое я получаю при этом, окажется, что мои воспоминания имеют историческую и политическую ценность, тем приятнее мне будет. В своей книжке я не сообщаю никаких статистических данных, не высказываю никаких политических суждений. Я рассказываю лишь о том, что я лично испытал, или что мне было сообщено во время беседы. Может быть, я сказал немного; но то, что я сказал, взято из первоисточника.

Моя главная надежда, что эта книжка; поможет многим понять, что Россия не есть какая-то абстракция, не есть что-то однородное. Наоборот, она населена чрезвычайно большим количеством самых разнообразных и очень интересных людей, большею частью к тому же весьма симпатичных.

Июньское утро в деревне Озеро.

В моих воспоминаниях о России центральное место занимает одно июньское утро в 1920 г. в деревне Озеро Самарской губернии. Она расположена к востоку от Волги, недалеко от азиатской границы[1] и лежит приблизительно на одной линии с северною частью Персидского залива. Насколько я знаю, в деревне этой до сих пор не видели ни одного англичанина.

В это июньское утро я прогуливался по деревенской улице и испытывал такое глубокое чувство удовлетворения, что до сих пор еще живо помню его. Как секретарю британской рабочей делегации, мне пришлось подвергнуться целому ряду посещений, разговоров, интервью, до крайности утомивших меня. В течение трех недель я непрерывно записывал в свою книжку все новые и новые впечатления, следовавшие одно за другим, и ни разу не удавалось поразмыслить на досуге. И все, что я видел и делал, не удовлетворяло моего главного желания.

С тех пор как мне предложили сопровождать делегацию, во мне возникло честолюбивое желание идти особенной, непроторенной дорожкой и проникнуть в самую глубь страны. Для осуществления этого желания приходилось преодолеть массу препятствий. Так или иначе, мое желание исполнилось, и я очутился в русской деревне, в которой мне предстояло прожить на свободе целую неделю. В первый раз с тех пор, что я приехал в Россию, я мог свободно оглядеться вокруг себя и принадлежать всецело самому себе.

Моей задачей было избрать деревню, которая ничем существенным не отличалась бы от других деревень и потому могла бы быть названа типичной русской деревнею. Я был свободен в своем выборе и попал в эту деревню случайно, не зная заранее ее названия. Я думал даже ехать дальше, но перед этим я в течение двух дней ехал по бесконечной степи, и мой возница сказал мне, что здесь живет его дядя и что вообще в деревне «хороший народ». Я понял, что эта рекомендация достаточно хороша, и, кроме того, — деревня эта решительно ничем не отличалась от всех предыдущих.

Она была очень велика, как и все деревни, в этой области. В такой большой деревне сосредоточивается значительное количество населения, которому вследствие этого приходится совершать длиннейшее путешествие в поле. Деревенская улица, по которой я прогуливался в это июньское утро, имела в длину версты полторы. Она была чрезвычайно широка и густо покрыта пылью и, как это ни странно, напоминала мне австрийский городок. Дома деревянные одноэтажные. У каждого дома широкие ворота с причудливой резьбой на верхней перекладине. Ворота эти ведут во двор, который тянется далеко вглубь. Все деревянные постройки выбелены солнцем, так что у всех один и тот же светло-серый цвет. Под прямым углом к этой главной улице идет несколько уже не таких широких проулков.

Идя не торопясь по пыльной улице, я достиг центра деревни. Это был громадный неправильный квадрат голой серой земли. Здесь стояла церковь, украшенная несколькими различных размеров куполами, похожими на луковицу и выкрашенными в светло-зеленую краску. На воротах и в углах церковной ограды имелись дешевые блестящие украшения красного цвета.

Приблизительно в ста ярдах от церкви находился советский дом, в котором я накануне получил ночлег, по приезде в деревню. Это входит в обязанность деревенского Совета — оказывать гостеприимство всякому, кто имеет при себе дорожное свидетельство, а также снабжать его лошадьми для продолжения путешествия. Мне всегда было неловко просить об этих услугах, но они всегда оказывались с чрезвычайной готовностью.

Пройдя всю деревню и выйдя за ее черту, я увидел перед собой самые разнообразные, постройки: тут были овины для хлеба, избы крестьянской бедноты, одна или две ветряных мельницы, а между ними на большом пространстве что-то вроде кирпичей из грязи, сушившихся на солнце. Эти кирпичи были двух родов. Одни из них предназначались для постройки и носят название саманов. Другие, сделанные из навоза и соломы, употребляются в качестве топлива и называются кизяками. Большие пространства земли были покрыты этими любопытными предметами.

После этого уже начиналось поле, т.е. деревенская пахотная земля. При этом ни одной ограды, ничего, что могло бы приковать взор. Перед глазами расстилалась широкая даль, которую трудно было измерить глазами, засеянная еще не созревшим хлебом.

А за этим полем — там, за пределами деревни — начиналась безграничная степь, по которой я ехал.

Волнующие и утомляющие переживания в Петрограде, чувство серьезной ответственности в Москве — все это теперь было далеко позади. Тут, наоборот, все было тихо, спокойно, движения медленны, память неповоротлива. По крайней мере, с внешней стороны это была старая Россия, Россия, которая и в прошлом страдала и теперь еще страдает.

Мой хозяин. — Его дом. — Его семья. — Его скот.

Я должен сказать несколько слов о моем прибытии в деревню прошлою ночью и о моем устройстве.

По-русски я, к сожалению, говорил плохо и, хотя и имел достаточную практику, находясь в течение некоторого времени среди русских и слушая постоянно русскую речь, мне все же хотелось иметь около себя русского товарища, знающего немного английский язык. Я нашел себе такого товарища в лице моего друга Петрова, служившего на телеграфе в Самаре. Он оказался незаменимым для меня, и все мои заметки, в особенности по поводу разных технических деталей, были составлены при его участии.

Мы подъехали к дому, в котором нам суждено было основаться, в 11 часов ночи. Я думал, что хозяин дома встретит нас недружелюбно. Ничуть не бывало!

— Мы очень, очень рады вам, — сказал он серьезно и не торопясь, после того как мы обменялись обычными приветствиями. — Но я не стою такой сигары. (Я только что предложил ему мою последнюю сигару.)

Он нас потчевал яйцами, которых было много. Хлеб качества высшего, чем в Москве. И затем было еще масло — вещь невиданная после Эстонии. Принесли самовар, и за чаем и разговором прошел весь вечер.

— Ну, а где вы будете спать — на кровати или на полу? Кровать хорошая, но в ней есть паразиты.

Я предпочел спать на полу, но и это не спасло меня от паразитов. Но я слишком устал, чтобы обратить на это внимание.

На следующее утро я огляделся вокруг себя и заметил домашнюю обстановку. Это была большая комната. Вдоль ее стен устроены были скамьи и стояло два небольших стола. За одним из них, стоящим в том углу, где висела икона, перед которой горела маленькая свечка, мы сидели во время еды. Самый угол считался почетным местом. Тут же находилась полка, на которой помещалась библия и несколько брошюр по вопросам сельского хозяйства.

К задней части этой комнаты примыкали две маленьких спальни. Я попробовал было на следующую ночь устроиться в одной из них. Вместо матраса на кровати лежала целая груда овечьих шкурок и разного тряпья, в которых было больше всякой живой твари, чем хотелось бы. После этого я устроился на крыльце, выходящем во двор, где было как раз достаточно места, чтобы устроиться на ночлег. Рано утром ко мне на крыльцо стала карабкаться по ступеням хозяйская свинья. Она еще больше удивилась, увидев меня, чем я ей. После этого я забаррикадировал доступ на крыльцо и спал совершенно спокойно.

Хозяина моего звали Александром Петровичем Емельяновым. Он принадлежал к среднему типу крестьян, составлявшему большинство в деревне. Около пятой части населения составляла деревенская беднота. «Богатых» крестьян, как мне сказали, было не больше четырех-пяти.

Высокий, прямой и сильный, с короткой черной бородой, в сильно поношенном платье и высоких сапогах Емельянов напоминал одного моего старого доброго друга шотландца — смотрителя за дичью. Постепенно я убедился, что это был очень умный человек. Он умел хорошо читать. В церкви, куда я пошел в ближайшее воскресенье, его роль заключалась в том, чтобы читать Апостол. Он выходил из толпы вперед и читал громким, звучным голосом, стоя лицом к священнику. Он, очевидно, был весьма начитан в библии, и мог поддерживать спор на богословские темы.

Я всегда мог положиться на него, что высказываемые им сельскохозяйственные или политические суждения были им предварительно обдуманы. Он был любезен и услужлив, но это соединялось с некоторой сдержанностью и достоинством. Даже в своем собственном доме он никогда не вмешивался в разговор, когда говорили другие.

Жена Емельянова Мария была олицетворением гостеприимства. Она не садилась с нами за стол во время еды и редко вмешивалась в нашу беседу в другое время. Но она непрерывно услуживала нам, и ее лицо сияло улыбкой. Обыкновенно она была занята хозяйством в кухне или стригла овец. У нее был странный хриплый голос, результат какой-то горловой болезни, и когда мы ели, она находилась около нас и, как старая жирная кошка, своим тихим хриплым голосом мурлыкала нам свое «кушайте, кушайте». Она угощала нас блинами, кислым молоком, сыром, щами, рыбой, пойманной в соседнем озере, яйцами и иногда даже мясом. Я как сыр в масле катался. Мы все ели из одного чугунного горшка, только что вынутого из печки. Каждый из нас опускал в него свою большую, деревянную окрашенную ложку, какие продаются в Лондоне, как диковинка.