Читаем В путь-дорогу! Том III онлайн бесплатно
Стояла морозная, ноябрская ночь. По совершенно открытой, унылой дорогѣ, съ безконечными, снѣжными равнинами по сторонамъ, тащились парныя почтовыя сани на чухонскій манеръ, въ видѣ лодки съ отлогой спинкой. На козлахъ, согнувшись въ три погибели, увязанный и укутанный, засунувши обѣ ноги въ передокъ, сидѣлъ ямщикъ и, лѣниво перебирая возней въ своихъ варешкахъ, издавалъ свой вѣчный, неуловимый звукъ: тау! Что-то скорбное, томящее, раздражающее слышалось въ этомъ ни къ чему не годномъ: тау! Мелкія лошаденки эстонской породы, всѣ заиндевѣлыя, фыркая и выпуская клубы пару, выступали по замерзлому, малоснѣжному шоссе со скоростью восьми верстъ въ часъ.
«Куле, рутту!» кричите вы фурману, коченѣя отъ холоду… «Курратъ!» добавляете вы, выходя изъ себя.
«Тау!» слышится вамъ въ отвѣтъ, изъ-подъ нахлобученной шапки и увязаннаго платкомъ мѣховаго воротника.
И ни единожды плеть фурмана не прикоснется къ эстонскимъ лошаденкамъ, и ни одна изъ нихъ не вспотѣетъ больше закономъ установленнаго предѣла.
Въ саняхъ сидѣло двое. Одинъ — баринъ, въ енотовой шубѣ, побѣлѣвшей отъ морозу, и въ большой папахѣ, другой — по всѣмъ признакамъ служитель, въ полушубкѣ, поверхъ котораго надѣта была шинель на волчьемъ мѣху. Служитель помѣщался рядомъ съ бариномъ, но сидѣлъ бочкомъ. Лицъ ихъ не было видно; оба они или спали, или дремали.
Эстонскія лошаденки трусили себѣ, вперепрыжку. Куле окончательно скорчился въ три погибели, и почти не проявлялъ никакихъ признаковъ жизни. Въ небольшой лощинкѣ сани стукнулись бокомъ о камень, какихъ такъ много по балтійскому прибрежью. Куле дернулъ лошадей въ сторону; что-то крякнуло, лошаденки благоразумно стали, дышло было выломано.
Неспѣшно слѣзъ съ козелъ чухонецъ, осмотрѣлъ, что случилось съ санями, издалъ неопредѣленный звукъ и преспокойно началъ откладывать одну изъ лошадей.
— Что такое? — спросилъ просыпаясь баринъ въ енотовой шубѣ, т. е. Телепневъ.
Эстонецъ забормоталъ по своему…
— Яковъ, посмотри, что случилось тамъ! — крикнулъ Телепневъ.
Сонный служитель поднялся, осмотрѣлъ дышло и доложилъ, что случилась бѣда…
Въ нѣсколькихъ саженяхъ, на пригоркѣ, стояла корчма, съ безконечной уродливой крышей. Сани кое-какъ дотащились до корчмы, откуда ямщикъ поѣхалъ верхомъ на станцію, версты за три. Яковъ остался при вещахъ. Телепневъ долженъ былъ войти въ корчму. Его обдало сильнымъ, ѣдкимъ запахомъ овчины, водки, табаку и дыму. Огромная низкая комната полна была копоти. Вдоль стѣнъ стояли скамейки и столы. Возлѣ огромной печки устроена была стойка, за которой выставлялась небритая, красноносая, долгогривая голова чухонца-корчмаря. На стойкѣ стояли жестяныя кружки разной величины. Сальный огарокъ освѣщалъ только голову чухонца, а всю комнату оставлялъ въ совершенной темнотѣ.
Телепневъ сразу не могъ придти въ себя. Онъ все протиралъ глаза, озирался и чихалъ. Долговязыя фигуры въ тулупахъ, огромнѣйшихъ мѣховыхъ шапкахъ и бѣлыхъ, вымазанныхъ дегтемъ сапогахъ шагали по корчмѣ, болтали между собой на мягкомъ и тягучемъ нарѣчіи, подходили къ стойкѣ и выпивали по цѣлой огромной кружкѣ водки, передавая кружку изъ рукъ въ руки. Какими-то чудовищами казались они Телепневу въ темнотѣ. Онъ присѣлъ молча къ столу, въ совершенно темный уголъ, и продолжалъ смотрѣть съ любопытствомъ. Съ печи спустились два огромныхъ желтыхъ сапога, затѣмъ и вся фигура косматаго, соннаго чухонца въ камзолѣ сизаго сукна. Онъ только — что спустился съ печки, сейчасъ же схватилъ со ставки жестяную кружку, куда шинкарь влилъ съ цѣлый штофъ водки, и отпивъ изъ нея, точно изъ кваснаго жбана половину, передалъ другому космачу и опять отправился на печку.
Корчмарь запримѣтилъ барина, вышелъ изъ-за стойки и, приблизившись къ Телепневу, началъ издавать звуки, которые вначалѣ походили на нѣмецкія слова, а потомъ силились приблизиться къ русскимъ… Телепневъ махнулъ ему рукой, желая показать, что ему ничего не нужно. Шинкарь отошелъ; но все-таки продолжалъ взглядывать на барина, вылупя глаза.
Телепиеву стало душно, отвратительный запахъ корчмы давилъ его. Онъ снялъ свой папахъ и облокотился на столъ. Тяжелая, дорожная дремота захватила его, глаза слипались, лицо горѣло, въ спинѣ чувствовалась усталость, въ рукахъ и ногахъ зудъ. Но онъ все-таки не могъ заснуть.
«Экая дорога» подумалъ онъ: «и куда это только несетъ меня».
Куда несло его? спрашивалъ себя путникъ. Тащили его чухонскія лошаденки къ нѣмцамъ, въ дальній, ученый городокъ. Полгода прошло съ тѣхъ поръ, какъ онъ, покачиваясь въ тарантасѣ, безъ цѣли поѣхалъ по большой дорогѣ погостить къ Абласову, а оттуда куда глаза глядятъ. Бытовая жизнь уѣзднаго городка очень заинтересовала Телепнева. Онъ прожилъ съ Абласовымъ почти всю вакацію. Въ первый разъ онъ былъ такъ предоставленъ самому себѣ, въ первый разъ вокругъ него была такая первобытная, такая настоящая жизнь. Познакомился онъ съ отцомъ Абласова, умнымъ старикомъ, который бесѣдовалъ съ нимъ въ свои лучшіе дни, т. е. когда не зашибался хмѣлемъ; присмотрѣлся впервые, какъ это пробиваетъ свою жизненную тропинку простой людъ, какъ ему дорогъ каждый день и часъ, какъ полна его грубая, угловатая, тупая жизнь подлинныхъ нуждъ и заботъ… И впервые ощутилъ Телепневъ истинное презрѣніе къ своему диллетантству, къ своему барству, къ своей обезпеченности, къ своимъ рысакамъ… Онъ жилъ тутъ отъ бездѣлья, онъ наблюдалъ, онъ развлекался людьми, какъ картинками; а рядомъ съ нимъ у каждаго своя забота, свое ежедневпое дѣло, свой крестъ и предѣлъ… Жилъ онъ на постояломъ дворѣ, у мѣщанки; съ утра ходилъ купаться на рѣчку и съ утра же видѣлъ всю панораму уѣзднаго быта, шагъ за шагомъ… Какъ пойдутъ дѣвки за водой, какъ потащатся возы на базаръ, что говорится въ харчевушкѣ и трактирѣ, возгласы и пересуды по дворамъ, крики и ревъ ребятишекъ, бабьи слезы, смѣхъ и пѣсни, мужская брань, мужицкій загулъ и приказное пьянство, — все это живою струею обхватывало его и казало ему заурядную, хлесткую драму жизни… Толковалъ онъ съ мѣщанами, калашниками, торговками, съ судейскими, съ дѣвчатами, съ ребятишками… все его занимало; но вездѣ онъ себя чувствовалъ бариномъ, никто изъ простыхъ людей не отзывался задушевно на его барскіе разспросы. Обидно, горько ему стало… Захотѣлось, въ самомъ дѣлѣ, надъ чѣмъ-нибудь поработать, во что-нибудь удариться… Къ тому же Телепневъ видѣлъ, какъ работаетъ его тихій, неразговорчивый Абласовъ, какъ онъ съ толкомъ дѣлитъ свое вакаціонное время на дѣйствительный трудъ и на хорошій отдыхъ… И анатомію прошелъ еще два раза, и лекціи ко 2-му курсу приготовилъ, естественными науками началъ заниматься вплотную, составлялъ гербарій, дѣлалъ опыты надъ тѣмъ, что было подъ рукой, взрѣзалъ не одну кошку и не одинъ десятокъ лягушекъ.
«Стало, вездѣ можно заниматься,» передумывалъ Телепневъ: «стало, во мнѣ самомъ сидитъ вся-то гадость, все тунеядство».
И все чаще бесѣдовалъ онъ съ Абласовымъ о томъ, какъ устроить свою студенческую жизнь, съ чего начать здѣсь и по возвращеніи въ К.
— Читай, — говорилъ ему Абласовъ и продолжалъ переписывать свои лекціи.
Мало Телепневъ прочелъ книгъ; но все-таки прочелъ ихъ вдвое больше въ два мѣсяца, чѣмъ во весь свой университетскій годъ. Къ августу онъ уже рѣшилъ, за что ему приняться. Онъ сказалъ себѣ и Абласову, что броситъ безцѣльный и пустой камеральный разрядъ и возьмется за естественныя науки. Вернулся онъ въ К. съ желаніемъ перемѣнить факультетъ и сейчасъ же начать работу въ лабораторіи… Но почему-то воздухъ города К. давилъ его, работа не клеилась; хандра нападала на него по цѣлымъ днямъ, ѣдко отзывалась въ немъ его неприготовленность; а обратиться не къ кому, кругомъ свѣдѣній ни въ комъ нѣтъ: все больше ученые пустячки, а не настоящія знанія, ни преданій, ни навыковъ, вп соревнованія… Работать въ одиночку не хватало силъ. Помаялся Телепневъ такъ мѣсяцъ-другой… «Поѣду къ нѣмцамъ, здѣсь не рука», сказалъ онъ себѣ въ одно сѣрое, осеннее утро… На эту мысль натолкнули его разсказы одного молодаго адъюнкта, только — что вернувшагося изъ Д. «Тамъ нельзя не учиться,» слышалъ Телепневъ: «тамъ все учится, тамъ васъ самъ воздухъ побуждаетъ зубрить, рѣзать, наблюдать думать!» — «И легче попасть, «думалъ Телепневъ, «не нужно выѣзжать за-границу; вѣдь Д. хоть и нѣмецкій университетъ, а все же въ Россіи, примутъ безъ экзамена, и не такъ дико будетъ въ первый разъ…» Разсказывали ему много и про студентовъ, про ихъ своеобразную жизнь, про связь профессоровъ со слушателями, про академическое равенство, про всеобщую жажду знанія и дѣла, про поэтическія преданія, обычаи и формы…
Схватился онъ за все это какъ за якорь спасенія, и въ половинѣ ноября, съ увольнительнымъ свидѣтельствомъ, простившись со своими закадыками — Горшковымъ и Абласовымъ, ѣхалъ сухопутьемъ то въ саняхъ, то на телегѣ въ дальнія Ливонскія страны. Проѣздомъ пожилъ два денька съ Мироновной и Лапинымъ и даже съ бабушкой, въ это время гостившей въ дикомъ домѣ. Въ Москвѣ онъ познакомился съ семействомъ Софьи Николаевны, но не заживался тамъ. Ему было даже тяжело съ этими людьми, хотя они прекрасно его приняли… А тамъ чугулка и сѣрый, мокрый, ноябрскій Петербургъ, — только утолившій Телепнева. Онъ спѣшилъ къ своей новой жизни, его не влекла столичная суета; онъ назначалъ для этого другое время, когда что-нибудь удастся сдѣлать, когда не будетъ такой тоски отъ бездѣлья и такого стыда отъ барства.
И вотъ зимняя, мерзлая, пустынная дорога тащила его на маленькихъ эстонскихъ лошаденкахъ къ Аоинамъ, гдѣ онъ чаялъ утолить свою хандроватую жажду знанія и дѣла…
— Пожалуйте, Борисъ Николаевичъ, готово-съ, — пробурчалъ сонный Яковъ надъ ухомъ барина.
Телепневъ раскрылъ глаза, и первыя пять секундъ не могъ сообразить, гдѣ онъ находится. Въ корчмѣ стало еще темнѣе; запахъ еще удушливѣе бросился ему въ носъ; предъ глазами торчало лицо косматаго корчмаря… Телепневъ чуть не спросилъ: «гдѣ я?»
— Готово-съ, — повторилъ Яковъ.
— Что готово? — переспросилъ его баринъ.
— Сани… привезъ чухна новыя… вещи перетаскали-съ…
— А… — промолвилъ Телепневъ и тутъ только сообразилъ, куда онъ ѣдетъ, и что съ ними случилось на дорогѣ…
Онъ почти бѣгомъ бросился изъ корчмы, и полной грудью вдохнулъ струю морознаго, ночнаго воздуха.
На козлахъ сидѣла опять неподвижная, укутанная фигура куле; лошаденки пофыркивали; на дворѣ еще сильнѣе сгустились ночныя сумерки, и рѣзкій вѣтеръ съ моря непріятно залеталъ подъ воротникъ…
Опять началась восьмиверстная рысь. Яковъ задремалъ, Телепневъ весь разомлѣлъ послѣ душной корчмы, и вмѣсто мыслей въ головѣ его бродили какіе-то клочки словъ, а въ ушахъ слышался не то звонъ, не то порывистое гудѣнье… Онъ успѣлъ порядочно озябнуть, когда кони подъѣхали не спѣша къ станціи… Тутъ Телепневъ хотѣлъ наняться чаю и лечь спать. Служителю его приходилось объясняться на иностранныхъ діалектахъ по части ставки самовара и прочаго.
— Спросите, Борисъ Николаевичъ, самоваръ-съ, я по-чухонски не знаю-съ, — проговорилъ съ кислой и хмурой усмѣшкой Яковъ, сконфуженный небывалымъ для себя положеньемъ.
— А какъ самоваръ, — спросилъ себя Телепневъ; но къ удивленію, не могъ дать удовлетворительнаго отвѣта.
Онъ зналъ по-нѣмецки, но рѣшительно забылъ, какъ называется самоваръ.
— Самоваръ, — повторилъ онъ въ недоумѣніи.
— Да-съ; а то вонъ чухонки эти тамъ бормочатъ… кофей, говорятъ; а я имъ говорю, что кофею на ночь глядя никто не пьетъ…
«Кажется Theekessel,» подумалъ Телепневъ и заглянулъ изъ передней станціонной комнаты во вторую, откуда раздавались женскіе голоса. Станція отличалась чистотой; вездѣ лежали половики; помощникъ станціоннаго смотрителя, въ партикулярномъ сюртукѣ, смотрѣлъ весьма благообразно.
— Geben Sie, bitte, ein Theekessel, — сказалъ Телепневъ дѣвушкѣ въ пестрой юпкѣ.
— Theekessel? — повторила дѣвица и осклабила лицо свое…
Дѣло однако объяснилось, и Телепневъ пилъ чай черезъ полчаса, познавъ, что самоваръ на мѣстномъ нѣмецкомъ языкѣ называется: Theemaschine. Дали ему и поужинать холодныхъ закусокъ, на большомъ подносѣ: тутъ были и кильки, и телятина, и ряпушка, и моченая свекла съ тминомъ, и масло, и чухонскій сыръ, въ видѣ колбасы, опять съ тѣмъ же тминомъ. За все взяли, кажется, четвертакъ. На ночь дали чистое бѣлье, до котораго дѣвица, подававшая чай и ужинъ, не допустила Якова, а сама постлала Телепневу въ боковой, чистой и просторной комнатѣ.
Опускаясь на свѣжую, прохладную простыню, Телепневъ ощутилъ сладость неописанную и созналъ, что онъ въѣзжаетъ въ страну несравненно болѣе цивилизованную, чѣмъ городъ Козмодемьянскъ, гдѣ въ трактирѣ, при станціи, его стошнило отъ селянки, съ которой онъ проглотилъ ровно четырехъ таракановъ и двухъ пауковъ.
Въ послѣобѣденное время, часу, этакъ, въ пятомъ, почтовыя сани подъѣзжали къ заставѣ университетскаго городка Д. Телепневъ посвѣжѣлъ задолго до въѣзда въ Д. и бодро сидѣлъ на своемъ большомъ кожаномъ чемоданѣ. Яковъ тоже подтянулся немного. Телепневъ съ нѣкоторымъ безпокойствомъ подумывалъ о томъ: къ кому обратиться по пріѣздѣ, какъ устроить подѣльнѣе свою студенческую жизнь. У него всего было одно письмо изъ К. къ старичку-профессору фармаціи, который когда-то читалъ въ К. химію; но конецъ своей ученой карьеры пожелалъ дожить въ родномъ Д., гдѣ онъ изъ аптекарскихъ учениковъ сдѣлался постепенно магистромъ и докторомъ; а теперь достигъ верха нѣмецкаго благополучія — владѣлъ длиннымъ деревяннымъ домомъ, Анной на шеѣ, и выбранъ былъ на двадцать пятомъ году службы всѣмъ факультетомъ, еще на пять лѣтъ, съ титуломъ заслуженнаго профессора.
По дорогѣ встрѣчались нашимъ путникамъ маленькія санки чухонцевъ, иныя на лошадяхъ, а больше все на малорослыхъ бычкахъ, запряженныхъ въ оглобли за рога. Одинокія корчмы попадались чаще и чаще съ приближеніемъ къ городу. Шоссе все спускалось съ горы до самой заставы. Въ полверстѣ отъ нея, по лѣвую руку отъ дороги, раскинутъ былъ барскій паркъ и большой каменный домъ съ башенками и итальянскими окнами… У заставы оказалось что-то въ родѣ булки; но не видно было ничего похожаго на шлагбаумъ… По обѣимъ сторонамъ улицы, круто спускавшейся внизъ, шли заборы. Панорама вообще была не нарядная…
