Читаем В простом полете воображения онлайн бесплатно
Феликс Дымов
"В простом полете воображения..."
С 1958 года и до самой смерти в 1972 году ученый и писатель И. А. Ефремов вел переписку с ленинградскими писателями Е. П. Брандисом и В. И. Дмитревским. Письма Ивана Антоновича предназначались одновременно обоим адресатам, независимо от того, кому были направлены. В настоящее время оригиналы хранятся в архиве Е. П. Брандиса у его вдовы К- Ф. Куликовой. Благодаря любезности Киры Федоровны и с разрешения Таисии Иосифны Ефремовой мне удалось ознакомиться и поработать с письмами. В них кусочки автобиографии и рассуждения о творчестве, научные и литературные концепции, непреклонность борца, уже подарившего стране несколько месторождений полезных ископаемых, разгадавшего тайны захоронений древних животных, нанесшего на карту родины неразведанные территории, через которые впоследствии проляжет и стальная стрела БАМа. К началу знакомства Ефремова с Брандисом и Дмитревским уже найдены в Сибири кимберлитовые трубки с алмазами, предсказанные в рассказе "Алмазная труба" (1945г.). В самом начале этого знакомства, переросшего в дружбу, осуществилось и другое предвидение Ефремова, описанное в рассказе "Тень Минувшего" и подтолкнувшее Ю. Н. Денисюка, по его собственному признанию, к созданию практической голографии (1962г.). С достигнутых позиций прекрасно смотрится жизнь Ефремова-ученого. Но и в писательской среде Иван Антонович тоже фигура далеко не случайная. К этому периоду увидели свет больше десятка его книг, в том числе "Туманность Андромеды", поистине революционное произведение не только отечественной, но и мировой литературы. Без преувеличения можно сказать, что Ефремов открыл нынешний, современный этап фантастики, проложил путь тем, кто составляет сегодня у нас ее славу.
Естественно, что все это находило отражение в его письмах. Вчитываешься в них -- и возникает образ мыслителя и мечтателя, человека доброй и щедрой души.
"Трудами и душой налаженное..."
Порой в своих высказываниях Иван Антонович весьма крут, резок и беспощаден. Но это -- следствие жизненного опыта и принципиальности, а не черствости характера. А может ли быть непринципиальным человек, прошедший свою символическую "дорогу ветров"? Особенно ненавидел он бюрократов, чиновников от науки и литературы, людей бездеятельных и равнодушных. Не случайно на вопрос анкеты "Что может вас рассердить?" он ответил: "Ложь, лицемерие, хамство, жестокость, трусость". Можно смело добавить еще одно: неприятие нового. Он предвидел, предчувствовал, предвосхищал нашу сегодняшнюю перестройку, откровенно мечтал о ней, наблюдая то, что подчас происходит вокруг:
"Москва, 14 окт. 1963. Дмитревскому.
...трудами и душой налаженное Вами, интересное и полезное для других оказывается выброшенным за борт как пустая бумажка, и нет никакой возможности отстоять его, потому что сражаться с паровым катком или бревном без противотанковой пушки нельзя. Вот тогда получается на душе тоскливо от внезапного понимания, что мир вовсе не так уж хорош, как кажется и как хочется, и, главное, будущее не обещает чудесных превращений...
Все это я пережил не раз за свою длинную научную жизнь и так и не научился не огорчаться и не надеяться на лучшее..."
Содружество в одном человеке ученого и писателя позволяет Ефремову с ясной головой оценивать не только место его собственных произведений в советской литературе и в мировой культуре, но и анализировать как бы со стороны значение их научно-фантастической основы. Он вообще много размышляет о литературной "окружающей среде", ее изменчивости и развитии, о фантастике, для которой сделал так много, как никто другой. (Теперь случается, его именем "божатся" и некоторые бывшие его гонители!) Многими мыслями он спешит поделиться со своими ленинградскими друзьми и единомышленниками, так же преданными фантастике, как и он, так же много сделавшими для нее. Нелишне отметить что оба ленинградских адресата Ивана Антоновича по-настоящему любили его и как человека, и как писателя. И еще как энциклопедиста, научного прогнозиста, историка. Брандис в числе первых выступил с обзором творчества Ефремова. Вместе с Дмитревским они стали и его первыми биографами, выпустив книгу "Через горы времени" (Л., Советский писатель, 1963). Только почти четверть века спустя появилось новое исследование жизни и творчества ученого и писателя -- монография П. К. Чудинова "Иван Антонович Ефремов" (М.,Наука, 1987)).
Понимая, что литература мечты должна .опираться на все достижения научного прогнозирования и социологического предвидения -- обоснованного и не очень обоснованного, -- Иван Антонович и сам, вслед за критиками, пытается проследить возможное влияние на него утопистов. Он ищет произведения, с которыми мог бы сопоставить свою "Туманность..." и с которыми не может не полемизировать. Вот что отмечает писатель в двух письмах Дмитревскому:
"Москва, 1 января 1961.
Из классических утопистов мне наиболее приятен Фурье /он наиболее трезв в суждениях/. На "Андромеду" они могли повлиять лишь отдаленно, потому что теперь это -- почти религиозные мечты о праведном человечестве, и мы понимаем, насколько сложнее общественное развитие нашей планеты. Ближе всего к "Андромеде" Уэллсовские "Люди как боги" -- вещь в свое время так же недооцененная нашими философами, как позднее кибернетика.
Романа Бреммера "В туманности Андромеды" я не читал -- не мог достать, его нет в СССР, равно как и другой книги об Андромеде: 1956 /"Рассвет в Андромеде"/.
Первый роман, насколько помню, -- на спиритической основе. Третья известная мне вещь (есть у меня) это роман Мерзка: "Темная Андромеда (А. С. Мегак, Ьагк Апагогпеда, Ьопйоп, 1954)--чудовищный, типично американский, межгалактический пошлый и вульгарный шпионаж. Есть еще небольшая повесть "Пленены в Андромеде" (Мароопес! ш Апс1готес1а), не помню автора, тоже пустяковина космических заговоров, необычайных чудовищ и очаровательных астронавток.
Как видите, ни одна из этих книг не могла быть отправной точкой для моей "Андромеды" потому ли, что я не читал, или потому, что чепуха".
"Москва, 3.04.61. ..важнейшая ошибка в разделе об утопиях -- это от
сутствие Чернышевского. Как ни навязло в зубах многое о Чернышевском, но тут, пожалуй, надо сказать, что все утописты, и Фурье в том числе, говорили об утопиях, как о прекрасной сказке, хотя и зовущей умы, но бесконечно далекой от реальности. А Чернышевский первым заговорил о прекрасном будущем, как о настоящей реальности, достижимой в соединенных усилиях лидей".
Письма Ефремова позволяют заглянуть в его творческую лабораторию. Он охотно рассказывает друзьям о замыслах, умеет обосновать выбор героев и описываемой исторической эпохи, объяснить причудливый ход мысли. Интуицию и воображение он рассматривает и использует как точнейший инструмент. В предисловии к первому Собранию сочинений, увидевшему свет после его смерти, он пишет: "Удалось подчас проявить загадочную для моих коллег интуицию в решении вопросов разного калибра. Та же интуиция помогла и в моих рассказах,.. Кроме полета воображения и интуиции, координат для заглядывания в будущее нет".
Вот пример самоанализа Ефремова:
"Москва, 25/11 --61, Дмитревскому.
О Баурджеде. В основе -- историческое лицо -- некий казначей фараона У-й династии Древнего Царства Бау-ркар, о котором известно, что фараон Сахура послал его к крайним пределам юга. Я перенес действие в У1-ю династию, потому что мне показалась более драматической история фараона Джедефра, и соответственно изменил имя казначея, связанное с именем фараона. Источники, которыми я пользовался, даже трудно перечислить, в общем, примерно все, что есть по эпохе всех трех царств на русском языке -- десятки сводок и сотни отдельных работ, от "классических" (Брестед, Маспе-ро, Голенищев, Тураев и мн. др.) до самых последних советских исследований".
"Москва, 20. 06. 61. Дмитревскому.
Сущность "Лезвия..." -- в попытке написания научно-фантастической (точнее -- научно-художественной) повести на тему современных научных взглядов на биологию, психофизиологию и психологию человека и проистекающие отсюда обоснования современной этики и эстетики для нового общества и новой морали. Идейная основа повести в том, что внутри самого человека, каков он есть в настоящее время, а не в каком-то отдаленном будущем, есть нераскрытые могучие силы, пробуждение которых путем соответствующего воспитания и
тренировки приведет к высокой духовной силе, о какой мы мечтаем лишь для людей отдаленного коммунистического завтра. То же самое можно сказать о физическом облике человека. Призыв искать прекрасное будущее не только в космическом завтра, но здесь, сейчас, для всех -- цель написания повести".
Аналогичный разбор хода работы над историческим романом "Таис Афинская" вылился в оценку отношения к реально существовавшим в тот исторический период лицам, к хронологическому срезу малоизвестного слоя древней культуры, который Ефремов моделирует со смелостью писателя-фантаста и воссоздает со скрупулезностью ученого-палеонтолога. Самоанализ переходит в беспристрастную литературоведческую характеристику всего собственного творчества. Не ошибусь, если стану утверждать: немногие из писателей способны на подобную автографию!
"Москва, 25 мая 1971. Дмитревскому.
Вот и приступил я к последней главе "Таис", которая называется "Афродита Амбологера", т.е. Афродита "Отвращающая старость". Всего получается около 14 листов -- как раз размер "Ойкумены" (без Баурдже-да). Что можно сказать об этой повести? Опять не лезет в ворота того или иного стиля или жанра. Я взял героиней гетеру. Почему? Во-первых, потому, что гетеры высшего класса Аспазия, Лаис, Фрина и т. п. были образованнейшими женщинами своего времени, подругами (гетера и значит -- "подруга", "компаньонка") выдающихся людей и преимущественно художников, поэтов и полководцев (они же -- государственные деятели) . Мне нужно было взглянуть на деяния Александра глазами образованного, но не заинтересованного в политике, завоеваниях, торговле человека, свободного от принадлежности к той или иной школе философов, -- философа, свободного от воспевания подвигов поэта, историка, не углубленного в свое творчество, как художник, и потому имеющего открытые глаза. Лучше гетеры не найти.
Но этот поворот повлек за собой исследование некоторых малоизвестных религиозных течений, остатков матриархата, тайных женских культов, представление о художнике и поэте в эллинской культуре, столкновение Эллады с огромным миром Азии -- словом, та сторона духовного развития, которая удивительнейшим образом опускается историками, затмеваясь описанием битв, завоеваний, материальных приобретений и количества убитых, которую приходится собирать по крохам, дополняя, конечно, фантазией.
И все же по сюжету и динамике -- это повесть приключенческого характера в той же мере, в какой приключенческая "Лезвие бритвы". Однако и в сюжетной линии она опирается на малоизвестные широким кругам читателей исторические факты. Поэтому и столь много раз использованные в литературе походы Александра Великого здесь предстают в несколько ином свете, освещены на основании других, не столь изжеванных эпизодов. И конечно, как всегда и неизбежно, диалектическая основа анализа исторического развития позволяет также придать несколько другой аспект государственности Александра, связи Азии и Европы и истинном месте империи в тогдашнем мире. Это я перечислил структурно-идеологические связи, а что касается художественной "расцветки" -- Вы о ней имеете представление.
Цель повести -- показать, как впервые в европейском мире родилось представление о комонойе -- равенстве всех людей в разуме, в духовной жизни, несмотря на различие народов, племен, обычаев и религий. Это произошло потому, что походы Александра распахнули ворота в Азию, до той поры доступные лишь торговцам и пленным рабам, ворота обмена культур. В этом-то, собственно, главный стержень этого этапа развития истории человечества (с нашей, европейской+индийской точки зрения).
Немного о другом -- литературоведческом. Интересно, как изменяется литературное "окружение" моих произведений. Сначала "рассказы о необыкновенном" были в самом деле необыкновенны для советской литературы. Никто (абсолютно!) не писал так и на подобные темы. Затем, с прогрессом науки и распространением популяризации, рассказы потеряли свою необыкновенность, а сейчас необычайные открытия и наблюдения выкапываются отовсюду и печатаются прямо-таки пачками в альманахах типа "Эврика", "Вокруг света". Когда писалась и издавалась "На краю Ойкумены", тогда в советской литературе не было ни единой повести из древней истории (ее, кажется, почти и не учили в школе). "Ойкумена" даже валялась пять лет из-за непривычной манеры изложения исторических повестей, не содержащего великих героев, победителей и т. п. То же самое с "Туманностью". Непонимание коммунистического общества, порожденное сегодняшними (вчерашними) представлениями о классовой борьбе и классовой структуре, было перенесено вопреки классикам марксизма на будущее. А сейчас повести о полетах на звезды, об иных цивилизациях и будущем коммунизме уже стали обычными. Вспомним, что когда-то меня обвиняли из-за "Тени Минувшего", что как я посмел предположить где-то в иных мирах существование коммунистического общества на 70 миллионов лет раньше, чем у нас на Земле! Как посмел! Это было на заседании в СП в 1945 году... выступал Кирилл Андреев. В том же году Л. Кассиль сказал, что мои рассказы хороши, но производят впечатление переводов с английского -- настолько они непривычны. В том же году или на год позже П. П. Бажов сказал, что Ефремов -- это "белое золото" -- так называли когда-то на Урале платину, не понимая ее ценности, и заряжали ружья вместо дроби, экономя более дорогой свинец!
