Читаем В первом эшелоне онлайн бесплатно

Выстрелы. Взрывы. Убийственный гул на земле и в небе… И вдруг тишина. Оглушительная тишина того майского утра в сорок пятом году. Долгожданная и все равно неожиданная.

Генерал не привык к тишине. Вернее, он отвык от нее за эту долгую, казалось, бесконечную войну. Теперь тишина наступила. И сразу, с такой же силой, с какой грохот боев глушил, разбудила его память. А в памяти одна к одной, как шеренги солдат в строю, пять войн.

Эта, только что закончившаяся, — самая трудная и самая блистательная для него и для его армии — славной 65-й, которую он привел сюда, в Германию, из немыслимо выстуженных морозами и нестерпимо раскаленных огнем степей под Сталинградом.

Память сохранила все. И навсегда.

«Виллис» мчался по степи, встречая или обгоняя машины, повозки, тягачи… Везли боеприпасы, мешки и ящики с провиантом, горючее. В сторону фронта шли и ехали те, кого ждали бои, в обратную сторону — те, кто временно или насовсем выбыл в тыл. Осенний воздух, особенно чуткий к звукам, часто вздрагивал то от методичных артиллерийских залпов, то от беспорядочного бомбового грома. Да, степь свыклась с войной, отметил про себя генерал. Все обживаются на войне. И это естественно. Разве его настроение сравнить с настроением в первые месяцы войны?..

Настроение генерала определялось еще одним, очень важным обстоятельством. Он ехал под Сталинград принимать армию. Ехал туда, где, совершенно ясно, предстояли события настолько важные, что им — не исключено! — суждено определить весь дальнейший ход борьбы с фашизмом. Армия, которой ему поручили командовать, в них конечно же примет участие. Насколько оно окажется полезным и заметным, будет во многом зависеть от него, командарма, от его полководческих и человеческих качеств.

В эту войну он уже командовал армиями — в сорок первом в Крыму и в сорок втором на Брянском фронте. Но тогда приходилось вести главным образом оборонительные бои. А теперь совсем иная складывалась ситуация.

Уже после нашей победы под Москвой война стала поворачивать в другое русло. Красная Армия постепенно лишает фашистов тех преимуществ, которые они с кровью вырвали летом сорок первого года.

Под Сталинградом гитлеровцы явно застряли, и у нас есть шанс запереть тут группировку Паулюса. Как реализуют этот шанс наши войска? Генерал волею судьбы оказался в числе тех, кто должен ответить на этот вопрос. Вокруг него и роились всю дорогу мысли. Они возвращали генерала к горьким для нас событиям мая сорок второго года. Попытка развить успех, обозначившийся в районе Харькова, не удалась. Гитлеровцы окружили наступавшие на Харьков войска и летом сами перешли в наступление, нацелив опаснейшие удары сразу и на Воронеж, и на Сталинград, и на Кавказ. В междуречье Дона и Волги все лето бушевала война. Никогда еще так не гремело, не полыхало в Донской степи. Никогда еще так не пахали ее тяжелые, злые машины, и никогда она не впитывала столько человеческой крови, как в то жаркое, второе подряд тяжелое лето. Фашисты хотели захватить на Волге Сталинград — важный стратегический пункт и крупнейший промышленный район.

Жестокие бои развернулись и на Северном Кавказе. Враг рвался к богатейшим источникам нефти и другого стратегического сырья. Фашисты рассчитывали лишить нас возможности снабжать хлебом и нефтью Москву, а потом взять обессиленную столицу Советской России с тыла.

Советская Армия не пустила вражеские войска за Волгу. План Гитлера рушился. Судя по всему, развязку под Сталинградом продиктуем мы. С верой в такой исход битвы на Волге и ехал сюда новый командарм Павел Иванович Батов.

Перед тем он был заместителем командующего Брянским фронтом. А командовал фронтом Константин Константинович Рокоссовский. Удивительный человек! Встретившись с ним однажды, люди потом неизменно тянулись к нему, потому что Рокоссовский незаметно становился для них всем: умным воспитателем, учителем, примером отношения к долгу и, наконец, вообще образцом человеческой красоты, без которой жизнь тускнеет, становится слишком пресной.

Батов считал за счастье служить у Рокоссовского. И всерьез расстроился, когда Константин Константинович неожиданно получил другое назначение. Позвонил Сталин, предложил принять Донской фронт. Москва разрешила Рокоссовскому взять с собой нескольких соратников — командиров, работников штаба. Он назвал Малинина, Казакова, Прошлякова, Орла. Батов напомнил о себе:

— Поеду хоть на дивизию!

— В Москве решим, — пообещал Рокоссовский.

Через несколько дней шифровка известила: Батов назначен командующим 4-й танковой армией на Донской фронт. Шел октябрь сорок второго года.

…Скоро Озерки, где стоит штаб 4-й танковой. Как-то примут там нового командарма? К прежнему — Василию Дмитриевичу Крюченкину (его отзывают в Москву) — привыкли. Уважают, любят. За лихое бесстрашие красного конника, за то, что разделил с этой армией (до недавнего времени она именовалась 28-й общевойсковой) тяжесть летних боев на Дону. Занять его место в армии не так-то просто. Примут, разумеется, если убедятся, что достоин. А время такое, что авторитет надо завоевывать решительно и быстро, причем не прошлыми заслугами, не броскими эпизодами из биографии. Почувствуют в нем настоящего командарма, убедятся в добрых человеческих качествах — признают. Нет — значит, нет.

По пути в Озерки заехали в Мало-Ивановку к Рокоссовскому. Константин Константинович обрадовался Батову, посоветовал ознакомиться в штабе фронта с обстановкой и извинился:

— Говорить сейчас некогда. Чуйкову очень трудно. Еще никогда там не было так трудно. Помогаем чем можем. Уверен: выдержит. Но главное — впереди… Рекомендую сегодня же выехать в армию. Разберешься и доложишь…

В штабе фронта чувствовалось предельное напряжение. Еще бы! Накал битвы по всем теоретическим понятиям уже перешагнул предел человеческих сил и возможностей. Выяснив у штабных офицеров максимум того, что касалось 4-й танковой, Батов попрощался. Все торопило в Озерки.

В Озерках знакомая картина: куда-то тянут кабель телефонисты, офицеры связи соскакивают с потных коней, торопятся выполнить поручение, часовой на крыльце внимательно рассматривает документы каких-то командиров… «Виллис» затормозил у штаба. В тот же момент появились встречающие. Из машины, легкий, подвижный, спрыгнул на землю генерал — будто из мирного времени: до яростного блеска начищены сапоги, лучезарные ордена на отглаженной гимнастерке, до глянца выбритое лицо — и представился: «Генерал-лейтенант Батов Павел Иванович». Кто-то из офицеров заметил: на Суворова похож!

Тут же состоялось первое знакомство. В штабе собрались член Военного совета армии Филипп Павлович Лучко, начальник штаба Иван Семенович Глебов, его заместитель Николай Михайлович Горбин, начальник политотдела армии Николай Антонович Радецкий, начальники служб.

— Послушаем обстановку. Кто доложит? — Батов присматривался к штабным офицерам, старался сразу же определить слаженность штаба, его военную грамотность.

Докладывали начальник разведывательного отдела И. К. Никитин, начальник оперативного отдела Ф. Э. Липис, начальник войск связи А. И. Борисов, черту подвел Глебов.

— Да, — резюмировал Батов, — стало быть, в армии всего четыре танка… Тогда и называть ее правильнее четырехтанковой, а не 4-й танковой. С такой броневой мощью не разгонишься… Подполковник, — обратился он к Липису, — что предлагаете предпринять в нынешней обстановке, исходя из более чем скромных возможностей армии?

Тот изложил суть нескольких частных, но активных боевых операций, целью которых ставилось расширение плацдармов на Дону для улучшения позиций стрелковых дивизий.

— Что ж, вижу, штаб работает. Это важно и для нынешнего дня, и для будущего. Скоро, по всей вероятности, получим новую задачу.

И вдруг сменил тему:

— Слыхал, армия формировалась в Ярославской области. Приятно слышать — я ведь сам ярославский, рыбинский. Так что на мне, можно сказать, двойная ответственность за ее успех. А коль так, на двойной спрос право имею… Пока все. После обеда едем в войска.

При Крюченкине сложилась традиция — обедали вместе командарм, член Военного совета, начальник штаба, начальник политотдела. Если позволяла обстановка, любили обставлять все по-домашнему, чтоб скатерть на столе, супница с крышкой, столовые приборы. Батову понравились и традиция, и обед. В разговоре вдруг задал неожиданный вопрос:

— Суточные щи настоящие повар сумеет сварить?

Присутствующие переглянулись:

— Наверное…

— Закажите, пожалуйста…

Эпизод со щами запомнился. Запомнился, видно, потому, что подобные эпизоды как-то скрашивают суровую фронтовую жизнь и хранятся — конечно, не в документах — в рассказах, ценность которых порою не меньше ценности иного документа.

Щи варили несколько раз. Батов пробовал и отзывался одинаково:

— Вкусные, ничего не скажу… Но… не то…

И рассказал наконец быль.

— В гражданскую войну пришлось мне однажды проехать в санях километров тридцать. Мороз злой-презлой, а я в шинельке и в сапожках. Окоченел — вот-вот дышать перестану. А тут деревня. Зашли мы в хату, вот там и покормили меня суточными щами. В жизни больше таких не едал… А отведал бы с удовольствием!

Все оживились.

— Теперь все понятно, — Глебов вытянул руку с ложкой вперед, как привык вытягивать с карандашом у карты. — Вы же наверняка тогда голодали, да от стужи желудок к ребрам примерз — вот те щи и показались вам царским блюдом…

Батов кивнул головой:

— Верно. И все же, знаете, хочется иногда еще раз испытать какое-то сильное ощущение, что-то из молодости вернуть… Может, смешно покажется — я те щи даже в Испании вспоминал, когда тоска по России одолевала… А повару, пожалуйста, передайте, что у меня к нему ни малейших претензий…

…По дороге на передовую командарм расспрашивал майора Горбина о боевом пути армии, интересовался причинами неудач летом сорок второго года, выводами, которые сделал штаб из летней кампании, велики ли с тех пор перемены. И тут же вдруг попросил его охарактеризовать пообстоятельней командиров дивизий.

— Я же, товарищ генерал-лейтенант, не офицер по кадрам, а заместитель начальника штаба, — посчитал нужным уточнить майор.

Батов тотчас возразил:

— Тем более, заместителю начальника штаба армии командиров дивизий надо знать как самого себя. Планировать операции, плохо зная исполнителей, — дело не очень надежное. Согласитесь, пограничник! (Горбин служил перед войной в пограничных войсках и, как большинство пограничников, оказавшись волею судьбы в общевойсковой армии, не снимал зеленую фуражку, а командарм так и звал его до конца войны пограничником.)

Чем пристальнее Горбин наблюдал за командармом, тем больше убеждался: Батов сразу ищет суть, хочет как можно быстрее уяснить для себя главное — с кем ему предстоит вести армию в бой, насколько совпадают его и их взгляды по основным, принципиальным вопросам, как они смотрят на обязанности и ответственность тех, кто управляет на войне людьми и отвечает за главное: за победный ее исход.

Горбина подкупала в командарме естественная, ненаигранная простота, с которой он подходил к людям. Создавалось впечатление, что он давно и близко знаком с ними и безошибочно знает, как вовлечь их в разговор, как настроить на нужную тему. Вопросы и командирам, и солдатам задавал только по существу и так, чтобы расположить к беседе: «Как оборудованы артиллерийские позиции?», «Как кормите солдат?», «Какие проведены инженерные работы и высоко ли их качество?», «Сколько пулеметов косоприцельного огня? А фланкирующего?..»

На переднем крае — все-таки лучше посмотреть самому — долго не отходил от пулеметчика.

— Письма, пищу, махорку своевременно получаете?

— Так точно!

— А домой часто пишете?

— С бумагой плоховато, товарищ генерал…

— Насчет бумаги позабочусь!.. А как с боеприпасами?

— Запас, как полагается, держим!

— Пулемет не подведет?

— Никак нет!

Потом ко всем стоящим поблизости:

— Пишите родным чаще, иначе они будут на вас обижаться… А бумаги мы вам дадим… Найдем бумагу!

Ходили-лазали до вечера. Вечером в блиндаже штаба 4-й гвардейской дивизии генерала Г. П. Лиленкова командарм устало опустился на лавку, прислушался к чему-то.

— В сапогах-то хруст сплошной от песка… Надо переобуться, пока до волдырей дело не дошло.

…Он остался доволен дивизиями. Отметил грамотное построение в обороне, умение командиров выкроить время и поучить бойцов тому новому, что подсказано войной, старание изобретательно и настойчиво вести разведку, чтобы не упустить изменений у противника, отметил заботу о солдатах. Командиры дивизий — Федор Александрович Прохоров, Виктор Сергеевич Глебов, Серафим Петрович Меркулов, Георгий Павлович Лиленков, судя по первому, но отнюдь не беглому впечатлению, — опытны, надежны. Сильный комдив — значит, крепкая дивизия; а из крепких дивизий складывается боеспособная армия.

А тут еще нежданная радость — встреча с полковником Меркуловым. Кажется, совсем недавно это было: Павел Иванович Батов возглавлял полковую школу, где учился крестьянский паренек Серафим Меркулов. Нравились в нем начальнику школы упорство, любознательность и та самоотверженность, с которой он готовил себя к суровой военной жизни. В сороковом году они встретились на Карельском перешейке. Батов — командир корпуса, Меркулов — командир полка. Генерал убедился тогда, что недаром верил в целеустремленного, прилежного курсанта. И теперь у Меркулова дивизия — одна из лучших в армии. Не удержался командарм — обнял его.

— Рад, очень рад, что снова вместе будем воевать! Держишься, вижу, молодцом. От седины на висках не спасся, ну да боевому комдиву седина не страшна… Показывай свое хозяйство…

…Вернулись в Озерки и в штабе долго еще обменивались впечатлениями, мыслями. Командарм настоятельно советовал готовить людей к наступательным боям — он убежден, что скоро, очень скоро придет наш черед заставить врага обороняться.

Осень не остудила накала баталий. Напротив! Война ворвалась в Сталинград, но дальше не двинулась, остановленная непостижимой стойкостью и мужеством неистребимых дивизий Чуйкова. Армии, стянутые нашей Ставкой к Сталинграду, в том числе 65-я (так переименовали вскоре после приезда Батова 4-ю танковую), имели две задачи: одну — отвлекать на себя силы Паулюса, не оставлявшего надежды выполнить задачу, поставленную германским главнокомандованием, овладеть Сталинградом и перерезать волжскую артерию; вторую — готовить удар, который решительно изменит всю обстановку на юге в пользу Советской Армии.