Читаем В лабиринте противоречий онлайн бесплатно

1. ДАША

Среди зелени окраинного микрорайона понатыканы однообразные коробки блочных домов.

Вот один из них — белая, хотя уже немного и потемневшая прямоугольная башня. Вокруг тихие лиственные заросли, гуща разросшихся ветвей, подсвеченных

солнцем, зеленых, золотых.

Рядами по фасаду решетчатые балконы, разгороженные на продолговатые клетушки, иногда озелененные, часто заполненные всевозможным скарбом — бельем на веревках, ящиками, досками, детскими санками. Попадались и свободные балконы. На одном из них, держась руками за ограду, стояла, задумавшись, девушка лет двадцати, миловидная, рослая с модной короткой стрижкой.

Окончив летом 1982 года институт, Даша Богданова получила направление в школу-новостройку — преподавать историю Она проскучала неделю на родительской даче в загородном поселке и, вернувшись в Москву, стала жить одна в квартире, доставшейся ей несколько лет назад после смерти бабушки. Дашу там заблаговременно прописали.

Стараниями родителей квартира была заново отремонтирована обставлена удобно и скромно.

Собственный уголок. Уединенная клеточка в 12-этажном человеческом улье, где лестничная площадка загромождена детскими колясками, лампочки вечно разбиты, а по вечерам доносятся из квартир топот и нестройное, пьяное пение.

Дашин дом находился в окраинном, но достаточно уже обжитом микрорайоне, зеленом, обдуваемом лесными ветрами.

Девчонки-сокурсницы разъехались кто куда: к местам назначения, в турпоходы, на дачи.

Нинка, институтская приятельница, чьи родители обитали в Подмосковье, вдруг вышла замуж за пожилого москвича, отставного полковника, — вдовца с двенадцатилетней дочерью.

Полковник требовал ежедневного обеда из трех блюд, а с пропиской не торопился. Покойная его жена собрала в квартире немало хрусталя и обязательные для каждого уважающего себя семейства ковры. Нинка очень уставала в непривычной обстановке.

В ответ на ее жалобы Даша сказала:

— Ты бы ушла, тебе лучше будет.

— А ты мне что, принца приготовила? — отпарировала приятельница. А потом добавила совсем уж недобро: — У тебя квартира в Москве, тебе хорошо говорить.

До Нинкиного замужества такого тона между ними не было.

— Что я тебе сделала? — возмутилась Даша.

— Тебе меня не понять.

— Конечно, где уж мне…

Они вскоре опять дружно беседовали. Но… разошлись, видно, пути.

Именно теперь, когда прежняя жизнь закончилась, а новая еще не началась, Даша вдруг почувствовала себя встревоженной. Надо что-то решать, осмысливать, оглядеться вокруг… определить какой-то главный стержень своей жизни. Как жить? Чего добиваться?

По правде говоря, душа сжималась, когда в мыслях возникала эта школа. Шумная, беспорядочная… Машина, которая захватит и будет перемалывать согласно расписанию.

А каких усилий стоило это назначение! Могли вполне услать на периферию.

Историю нельзя не любить, изучать ее — счастье. Но уроки, дети, классное руководство… Не ее это путь. Как же быть? Куда идти? Теснота всюду.

Утро было жарким. Хорошо квартира на теневой стороне.

В Дашиной квартире ничего лишнего. Раскладной красный диван, кресло с такой же обивкой, полированный шкаф, черно-белый телевизор, ящик для постели, два полумягких стула, секретер, все новенькое.

Красный драпировочный материал и темная полировка. Комната напоминает гостиничный номер.

В крошечной прихожей книжные полки, зеркало, вешалка.

На кухне белый шкаф, кухонный столик, он же обеденный, маленький холодильник "Север".

В сущности, клетушка на окраине. Но родители оба на пенсии. На себя надо надеяться.

Есть девчонки с Дашиного курса, которые не мыслят квартиры без холла, импортной стереосистемы, ковров. И машину им подавай лучших марок, и видеомагнитофон. И ездить за рубеж. И шмотки покупать не на общих основаниях…

Но быть может всего важней — дело по душе. Она еще толком не поняла, чего ей нужно. Как-то смутно ощущает…

Даша вошла в комнату, постояла, словно не зная, чем заняться. Прошлась взад-вперед, и, наконец, присев к секретеру, взяла с полки несколько папок — плоды студенческих лет. Раскрыв первую, задумалась, Что было в тот год примечательного? Был Геннадий. Она его оттолкнула: боялась. Потом он пришел в гости. Милый необыкновенно, чуть коснулся ее лица легкими поцелуями. Он тогда ее, кажется, любил. Может быть, и она его немножко. Но потом в его жизни кто-то появился, кто-то опытней Даши. Все кончилось, не начавшись.

А потом, скорее из любопытства и чтобы побыстрей приобщаться к миру взрослых, она стала подругой выпускника ГИТИСа, несостоявшегося актера, прозябавшего где-то в "Научфильме". Что и говорить, человек он был интересный. Она с первого взгляда это поняла, когда встретила в библиотеке. Ростом он был чуть повыше ее, сутуловат. Одежонка дрянная, небрежная. Но в лице что-то мужественное. И какая-то трагическая складка. Почти Раскольников из "Преступления и наказания". Он к ней просто подошел и заговорил. Потом они долго сидели в кафе, ходили по улицам.

Вероятно, встретив благодарную слушательницу, он душу отводил. Рассказывал, как изучая людей, наблюдает прохожих — лица, речь, походку, одежду, угадывал характеры, типы из определенных социальных групп. Говорил о любимых книгах.

Его комнатушка под чердаком старого дома, предназначенного на слом… Непризнанный гений. Почти бальзаковский сюжет! Вступая в заветный переулок и зная, что ее ждут, Даша чувствовала радостную тревогу. Мир был цветным, пел тысячами голосов. Она спешила, и, казалось, за ушами свистел ветер. Это было счастье.

Потом Даша поняла, что она у избранника не единственная.

"Хоть бы последствий не было…", — деловито подумала она, в последний у раз уходя по завьюженному переулку. Она ни о чем не жалела.

И все же некая тоска по романтическим взлетам их тайных вечеров и долгих отвлеченных разговоров осталась.

И возникла какая-то беспокойная необходимость проникать в глубь явлений. Впрочем, это свойство было у нее и раньше. Если б научную работу… Сидеть в библиотеке, вникать в суть давних событий, отношений. Какое счастье. Но придется отбывать определенный срок там, куда назначили.

Теперь, сидя возле секретера, она задумчиво, перебирала свои прежние записи. Конспекты… Тетрадки с изречениями из книг… И торопливая запись: "Если говорить о нравственности, то главный закон ее — идея всеобщего равенства возможностей. Без каких бы то ни было привилегий, преимуществ. Когда эта идея полностью будет воплощена, все люди, вероятно, станут счастливыми и смогут любить друг друга. Ведь не может быть подлинной дружбы не только между угнетателем и угнетенным, но и между привилегированным и лишенным этих привилегий".

"…Я бы хотела осмыслить лучшие плоды цивилизации, в первую очередь — книги. Мне кажется, лишь с их помощью можно обрести главную идею своей жизни", — сообщала она в своем дневнике.

"Все вместе мы составляем общество, которое помогает, защищает каждого из нас, — говорилось дальше. — Вероятно, поэтому каждый должен приносить свой вклад и за этот вклад пользоваться определенными благами — справедливой долей общих благ. На деле почти каждый норовит сейчас, чтобы его доля труда была поменьше и фактически полегче — что-нибудь умственное, престижное, в комфортабельных условиях. А блага — побольше. Девчонки с ума посходили: все рвутся в аспирантуру. "Каждую дуру — в аспирантуру!". Потому что за степень много платят. Совсем друга зарплата…

Среди тетрадок лежала фотография, снятая на первом курсе. Вот она тогдашняя — миловидная, простоватая. Колхозница! В кофточке и спортивных брюках.

Даша встала, походила по комнате. Потом подошла к зеркалу.

Довольно высокая, тонкая, с модной светлой стрижкой, слегка вздернутым носиком. Держится уверенно. Но лишена изящества. Даже в этом ситцевом сарафане и домашних тапочках. От доверчивого теленочка и следа не осталось. Небольшие узковатые глаза глядят спокойно, проницательно.

Где-то грохнул далекий гром. Ветер заколебал шторы. Даша вышла постоять на балкон. Пасмурно. Свежо. Чудесно.

Кругом тут ее будущие питомцы. Вон бегают какие-то, мяч гоняют. Она глядела на питомцев. Как их приструнить, если ей не дано? Как мучительно было на педагогической практике!

Хотят дать 5-е и 10-е классы… Греция, Рим… Это хорошо. Но дисциплина, класс… Мука, потеря времени. Отобрать пока к занятиям главные материалы, списки литературы… Легче будет готовить конспекты уроков.

Ветер задул, приминая траву. Сизые тучи неслись навстречу, стремительно сгущаясь. Она вернулась к своим тетрадкам, притворив балконную дверь: начиналась гроза. Опять сидела у секретера, склонив голову с модной короткой стрижкой. Включила настольную лампу.

Лишь одна тема содержала что-то пугающе неясное. Это целая эпоха. Без нее не понять современную. Усатый восточный человек со спокойной усмешкой. В полувоенной одежде…

…Ударный труд, ликование, успехи. Реальные великие успехи. Но за этим пряталось что-то смутное, темное. Увертки, умолчания… В институте на лекциях об этом периоде — какая-то неловкая скороговорка. Надо бы хоть для себя разобраться. Определить собственное отношение. Хочется понять, как все случилось. Страх, контроль над мыслями… Ей нужно ясное понимание, а не общие фразы.

Вообще для 10-го класса нужно понимание современной истории, даже спорных ее проблем. Хотя бы для себя понять, иметь собственное мнение. Тогда станет ясней все нынешнее.

Безотчетное чувство сродни любопытству… Захотелось приблизиться к этой неясной теме. Войти в нее, как вступает путешественник на неведомые, полные тайн острова. Почитать самого Сталина! Хотя бы просмотреть,1982 год. Прочитаем Сталина и мы вместе с Дашей.

2. В ДАЛЬНЕМ УГЛУ

После грозы в тот же день Даша отправилась в родительскую квартиру. Прихватила свой комплект ключей, поскольку родители на даче. Накинула куртку из искусственной кожи поверх сарафана, сунула ноги в сабо на толстой подошве.

Родительский район, бывшая рабочая слобода, — густонаселенный, душноватый. Здесь какие-то заводы, меховая, ткацкая, чулочная фабрики.

До родительской двухкомнатной на метро минут двадцать.

Выйдя из метро, она пошла пешком через мост к массивному, послевоенной постройки дому, занимавшему целый квартал.

Слитые воедино корпуса, как могучие утесы, окружали довольно грязный проходной двор, где всегда было многолюдно, стояли всевозможные машины — от нарядных "Волг" до крохотных инвалидных с ручным управлением, а с очередного грузовика полупьяные личности таскали на склад ящики с продуктами (в доме гастроном, булочная, кафетерий). Пройдя под аркой во двор, Даша поскользнулась было на каком-то растоптанном огрызке, но, качнувшись, твердо устояла и, наконец, вошла в облупленный подъезд, выходивший на двор. Парадные двери с выходом на улицу в этом мощном доме имелись, но были повсюду заколочены и покрыты пылью.

У отца в большой комнате — книжные шкафы во всю стену. Даша никогда не видела, чтобы он читал. И не для интерьера у него книги, куда там! Просто все покупает, что ни попадется. Как бабочка на свет, летит на приманку названий авторитетов. А потом чуть просмотрит и отправляет на полки. Восторженный, шумный, как ребенок, хотя и пенсионер.

Мать не слишком его обуздывала: пусть порадуется человек.

В большой комнате на столе, на жестком диванчике, на облезлом кресле горы книг и журналов, не поместившихся в шкафах. На полу кипы старых, пожелтевших газет. Сверху валялась брошюра с многообещающим названием: "Как накормить человечество".

Центральное место в застекленных шкафах занимали Маркс, Энгельс, Ленин, книги современных деятелей от Брежнева до Гречко. Чуть пониже — энциклопедия.

Томики Сталина, как бедные родственники, были теперь загнаны в нижний ящик в самый дальний угол рядом с ненужной макулатурой. Отец после разоблачений XX съезда охладел к прежнему кумиру. (Отец — человек толпы", легко внушаемый, шумный).

В районной библиотеке Сталина спрашивать и вовсе неудобно.

Присев на лесенку, стоявшую возле шкафа, Даша перелистывала у страницы. В ситцевом, пестром сарафане и тапочках (куртку с туфлями оставила в коридоре) — словно стройная натурщица, позирующая для картины "Просвещение".

Эти томики с подчеркнутыми когда-то строками заезженных цитат! К ним подходили с трепетом восторга и страха…

Составить обо всем собственное мнение. Посмотреть на прошлое с точки зрения того, что сегодня в 1982 году, известно. Для Сталина это сегодняшнее было далеким будущим.

И какое-то странное чувство: словно так изучая историю — самостоятельно, критически, — совершаешь что-то недозволенное. Какое-то неприятное чувство. Это ей передалось от родных. Они запуганные. Всегда повторяли только готовые формулировки.

И покойный дедушка, мамин отец, родившийся на грани веков, был всегда осторожен, молчалив. Когда-то давно дедушка был чекистом. Худой с лысой головой и пронзительными глазами. А еще мальчонкой-сиротой работал на фабрике. Бледный барачный недоросток. Когда на фабрику привозили сырье, мастер иногда приказывал: "Завтра пойдешь на разгрузку или больше совсем не приходи!". "Я по три дня потом лежал на койке истекая кровью", — вспоминал дедушка хмуро.

Не понимали главного тогдашние хозяева жизни: беспощадный мститель вышел из униженного сироты.

Но чекистской карьеры он не сделал — якобы возражал против каких-то злоупотреблений: то его начальник хотел присвоить чьи-то вещественные доказательства, то еще что-то. Даша не слишком вникала — дела столетней давности.

Вначале Даша и ее родители жили у дедушки с бабушкой в маленьком южном городке. Домик из белого известняка, дворик, заросший виноградом.

Дедушка был очень молчаливый, не шибко грамотный. строгий. Пронзительный неподвижный взгляд блекло-голубых глаз на худом пергаментном лице. Некогда фанатик борьбы с буржуями. Потом притих, присмирел.

Бабушка, Нина Александровна, высокая, худощавая, в гражданскую войну сестра милосердия, была из семьи мелкого чиновника. Терпеливица, добрая, улыбчивая, молчаливая, вечно одетая в какие-то обноски. Дедушка ее высоко ценил, но рано потерял. Она когда-то в госпитале спасла ему жизнь, после чего он и женился на ней. Но все это опять-таки древняя история.

Маму они растили правоверной комсомолкой. Но в институт она не пошла. Работала в учреждениях, рано вышла замуж.

Родители потом уехали вдвоем на Дальний Восток. А вернувшись, забрали Дашу и прописались в комнате московской бабушки, папиной.

Комната была огромная, тридцатиметровая, в старой коммунальной квартире на Покровке. Поменяли ее затем на две в разных местах, и уж потом родители вместе с Дашей перебрались в отдельную двухкомнатную.

А Даша начинает самостоятельную жизнь с отдельной квартиры, современно обставленной. Екатерина Егоровна, бабушка со стороны отца, получила эту квартиру незадолго до смерти, когда ее дом поставили на капитальный ремонт.

Эта вторая бабушка, Екатерина Егоровна, была толстая веселая буфетчица. Сердобольная, щедрая, она баловала Дашу и наряжала. Про второго дедушку история умалчивала, может быть, его и не было.

Выпив, баба Катя закрывала глаза и, подперев щеку рукой, вдруг затягивала неожиданно громко, с надрывом: "Так пой же, Катюшенька, пой! Сердце свое успокой!"