Читаем В кругу друзей онлайн бесплатно
Врач Петрова Антонина Федоровна работала на «скорой». Когда в 9.30 утра она приехала по вызову с Малой Албанской, 15, 24, на ней красовалась обувка фирмы «Salamander» (на самом-то деле произведенная кооперативом «Привередница»), причем левая туфля была узка, а правая – безнадежно велика. Этот парадокс занимал Антонину Федоровну настолько, что на все другие проблемы оставался автопилот, худо-бедно имеющийся у нас всех.
– Где больной? – спросил автопилот у вышедшей встречать женщины с густым слоем бигудей на голове.
– Сейчас покажется, – и с нервным смешком добавила, – хотя он, наверное, уже и не болен.
Автопилот разразился гневной тирадой в защиту цивилизованного отношения к номеру «03».
– Да помер он, – кратко отразила женщина.
– Зачем он это сделал? – продолжал работать автопилот.
– Вас не спросил, – буркнула женщина с бигудями.
Тут Антонина Федоровна поняла, в чем дело, и испугалась:
– А я-то что могу?
Действительно, привычных уколов «от сердца, головной боли и температуры» уже не требовалось.
– Что положено, то и моги, – женщина незаинтересованно зевнула.
Тем временем распахнулась еще одна дверь, и перед глазами появился тот, из-за которого все неприятности. Окна были зашторены, и покойник пользовался этим вволю, хищно клюя натянутую на него простыню и жутко поигрывая тенями под нервным светом ветхого ночника. Врачиха старалась не смотреть и не подходить близко. Ей почему-то казалось, что кто-то может цапнуть ее за палец.
– Когда умер? – собравшись с силами спросила она.
– А про «когда», верно, только он сам знает. Василий Егорович по бюллетеню сидели, неделя тому будет. Раньше не болел почти, а тут на глазах исчах. Еще пошучивал: «Выпили меня, как шкалик. Теперь пора туда, где за тучей белеет гора». Вечером у него товарищ был, в карты играли. А утром, часов в восемь, он вдруг в стенку как забарабанит. Муж-то у меня с ранья на работу уходит, вот я и побоялась сразу посмотреть, что с ним.
– Как же так? Человек, можно сказать, кончался, а вы... – нашла отдушину врачиха, – и не можно сказать, а точно.
– Я крайняя, что ли? – засопротивлялась соседка. – А если бы он приставать начал?
– Да как бы он стал приставать с сердечным приступом, – сказала врачиха и покраснела, потому что вспомнила кое-чего...
– Прошел бы у него приступ, так он бы и пристал на радостях, – возразила женщина и тоже что-то вспомнила.
Врачиха прикинула, что хотя все ясно, неплохо бы вызвать милицию.
Они пришли вдвоем, лейтенант и сержант, вялые, как мокрые простыни на веревке. Тяжело походили по комнате, заглянули в письменный стол. Лейтенант Батищев лениво отодвинул простыню и сказал себе: «Одним меньше стало». Лейтенант уже имел с навек угомонившимся гражданином не слишком дружественные встречи. Даже сейчас, разглаженное смертью, лицо Василия Егоровича не внушало ведомственного доверия.
– Значит, сердце, – произнес милиционер, еле скрывая удовлетворение.
– Ах вы, мужчины, слабенькие же у вас моторчики, – хихикнула желающая нравиться врачиха, но мгновенно присмирела под оловянным взглядом Батищева.
– А это что? – Батищев показал на два багровых пятнышка, еле заметных на шее покойника.
– Клопики покусали, – пожала плечами врачиха.
– Имеется, имеется, – соседка живо подтвердила наличие вредных насекомых.
– От такой фигни не окочуришься, – согласился милиционер, – а как звали того приятеля, который заходил к нему вечером?
– Да Летягин звать. Он в десятом доме живет, – с готовностью подсказала соседка.
– Значит, Летягин, – меланхолично отозвался лейтенант. – Всему свой черед. Пошли, сержант.
– И я пошла, – радостно пропела врачиха.
– А с ним-то что мне делать? – озадачилась соседка.
– То же что и с другими. В ЖЭУ позвоните, скажите, так и так. Там они знают, – бросил, не оборачиваясь, Батищев.
– И в поликлинику, – врачиха вписалась в квадрат удаляющейся спины лейтенанта.
– Гостеприимно распахнулись двери крематориев... – раздалось с лестницы ржание очнувшегося сержанта и громоподобное сморкание лейтенанта.
– Лучше бы ты ко мне пристал, Егорыч, – покачала головой женщина в бигудях и подошла к окну распахнуть шторы. На улице она заметила старичка в шляпе типа кепка-папаха, который уставился прямо на нее.
– Молодые мужики загибаются, а этих кощеев ничего не берет.
Летягин не страдал стенокардией, так как был не по его мнению довольно молод. Примерно в этом возрасте герой Данте заблудился в сумрачном лесу со всеми вытекающими отсюда последствиями. Предшествующая жизнь Георгия Летягина состояла из одного продолжительного подъема, который давно завершился, достигнув возможного максимума, и одного нескончаемого спада – точка минимума не предвиделась и даже не планировалась. В подъем вошли следующие основные события. Переселение из поселка городского (по количеству реализуемого портвейна) типа в сердцевину большого города. Учеба в мореходке, состоящая из снов на последней парте. Посещение островов, населенных свободолюбивыми людоедами, у которых можно было выменять джинсы не только на доллары, но даже на родные червонцы. Прописка в отдельной однокомнатной квартире (правда, этаж последний). Женитьба на активистке кафе «Метелица». Удачная игра «Докера».
Упадком можно было назвать и лишение визы за нарушение таможенных правил, и как следствие, прощание с заморским барахлом, и случившийся после этого развод с Ниной, и бездарная игра «Докера», и свойственный деквалифицированным элементам переход в программисты. Теперь уже досуг Летягина заполняли не очереди в рестораны, а борьба с невероятно быстрым, переходящим в распад, износом жилой площади, которая дополнялась охотой на тараканов и прочую дичь местного значения. Однако, ускоренное старение жилища, как и любой закон природы, было сильнее человека. А братские могилы и газовые камеры, устраиваемые насекомым, вызывали только яростное демографическое сопротивление с их стороны под лозунгом: «Всех не перебьешь».
Можно добавить «за кадром», что страдальцев подобных Летягину имелось немалое число. Жилищно-эксплуатационное управление имело полное право всем коллективом сойти с ума от преступно быстрого течения времени во вверенном участке городского хозяйства и от нехватки надежных, как говорят в романах, людей. Но управления тем и хороши, что в целом сохраняют психическое здоровье. Поэтому не смущали ЖЭУ ни трескающиеся стены, ни смещающиеся крыши, ни рассыпающиеся перекрытия. На случай полного развала уже намечался фазовый переход в состояние отрешенности, попросту, энтомологически, говоря, окукливание.
Приметы развала и запустения перешли с окружающей среды на самого Летягина. Теперь в любое время дня и ночи он выглядел непричесанным, потертым, неумытым и не стиранным, даже если улучшал свой облик перед тем три часа кряду и одел все, что почище. Нельзя сказать, что молодой человек дошел до состояния полного безразличия, нет, он остро подмечал каждый брезгливый взгляд, брошенный в его сторону, каждое пренебрежительное слово о нем, он скорбел о каждом волосе, безвинно павшем с его головы. Ему даже казалось, что он не поселился в этой квартире со всеми удобствами и неудобствами, а завелся в ней от грязи и сырости, как это бывает с мокрицами и другими домашними животными.
Вот пришла очередная осень, а значит, стихия стала вести себя еще более агрессивно. Струйки дождя, вытекая из свинцового неба, с успехом преодолевали все препятствия и проникали в жилище Летягина в смягченном виде капели. Если Летягин не успевал ловить капли в батареи тазов и банок или непосредственно на голову (под звон, в котором иногда прослушивались мелодии и ритмы зарубежной эстрады), то наступала финальная часть драмы. Вода, застенчиво хлюпая, собиралась в лужицы и начинала фильтроваться в квартиру ниже этажом.
Летягин, стараясь предупредить худшее, писал пространные заявления в ЖЭУ, более напоминающие обращения в ООН. Однако, ушлое учреждение нутром чуяло, что действовать надо по старому гипнотическому принципу «разделяй и живи не тужи». Тамошние умельцы изготовили чучело вредителя и спекулянта с этикеткой «Летягин», которое было убедительно представлено нижним соседям – семье Дубиловых. Эта многоголовая кобра с готовностью откликнулась и поднялась из горшка своей квартиры с самыми истовыми чувствами ненависти.
Уже ушел за свою тучу Потыкин, местный Карнеги, что мог игрой на словесной дудочке унять озверение народа и даже доказать: «братство и сестринство всех людей не есть тепличное растение». Были только угрюмый Летягин, который предпочитал в одиночестве мечтать о выигрыше по лотерейному билету, и семья Дубиловых, в свою очередь собиравшаяся узнать вражину с верхнего этажа поплотнее. Очередная трагедия индивидуалиста не заставила себя долго ждать.
Дубиловы, воспользовавшись его беспечностью, вдруг возникли в квартире. Их было трое. Мамаша и два сына, недавно совершившие ритуал совместного пожирания аленького цветочка из лепестков-бифштексов. Короткие ножки-столбики, мощные загривки, попы «на коленках», сдвинутые вперед челюсти и, в противовес, утопленные глаза типа «букашки» не предвещали ничего светлого.
«Поговорим, как мужчина с мужчиной», – сделала странное предложение Дубилова. Кстати, она еще обладала выдающимся бюстом, которым с ходу атаковала Летягина, после чего тот стал видеть встречу хозяина и гостей как бы «со стороны». Встречу комментировала та же гражданка Дубилова:
– Ой, убили маменьку, – когда Летягин случайно увернулся и вся энергия движущегося женского тела ушла в стену, образовав вмятину.
– Умел бедокурить, умей и ответ держать, – когда Летягин был обездвижен юными штангистами, наступившими ему на ноги.
– Чего их жалеть, басурманов, – когда юные хоккеисты плющили Летягина, заложив его между шкапом и собой.
– Будет ему наука, – прозвучало мнение о роли науки в обществе, когда расплющенный Летягин уже стелился по полу, пытаясь глотнуть воздуха.
– Они у меня такие. Маманю в обиду не дадут, – женщина засочилась материнской гордостью, – каждый день им по две авоськи с рынка тащу – белки для силы, а фосфор для мозгу.
– Да, да, способные ребята, – поддакивал Летягин снизу, обрадованный тем, что пытки, кажется, прекратились. Обладатели откормленного мозга смущенно переминались в дверном проеме.
– Давай перевоспитывайся, Летягин. К доктору психическому сходи. Может, тебе жрать больше надо, чтобы паскудой не быть: колбасы, цыпляток, – почти умиротворенно подытожила соседка, подчеркнув необходимость здоровой основы для их будущей дружбы. Но этой дружбе не суждено было состояться, так как Летягин не смог, а по версии Дубиловых – не захотел исправиться. Обстоятельства носили, как говорят на флоте, характер непреодолимой силы. А соседи воплощали собой тот самый принцип «ни шагу на месте», который гнал кочевые орды из Азии в Европу. Естественно, что рейды возмездия, они же разбойничьи нападения, повторялись и носили все более разрушительный характер.
И вот Дубиловы, мстя за польский гарнитур, размоченный Летягинской водой, топчут с подчеркнутым сладострастием портрет первой любви, одноклассницы Любови (сам рисовал: хорошо получилось, хоть она еще юной маляршей выскочила замуж за сиамских близнецов, то есть двух сросшихся граждан дружественного Таиланда).
Потерпевший, с сердцем, изрядно облитым кровью, преждевременно решает, что терять ему больше нечего. К тому же домашняя живность берет окончательный «реванш колыбелями», а «Докер», связанный с ним незримыми узами (Потыкин говаривал: «Только „Докер“, не будь предателем»), вылетает в низшую лигу. Не чувствуя в себе моральных сил для сопротивления, имея внутренний мир, в котором не укроется и мышонок, Летягин приходит в отделение милиции и жалуется там в письменной форме.
Но видно, Летягинская звезда забрела в созвездие Скорпиона. Милиционер Батищев, к которому попало заявление, оказался близким другом субъективно привлекательной гражданки Дубиловой и возможным автором одного из сынов. Он сосредоточенно подумал, где мог слышать фамилию «Летягин» и вспомнил свой визит к покойнику Потыкину. До убытия в пока не контролируемую область того света Потыкин страдал изъянами общественного поведения (совался, мешал, буянил), и сотоварищи у него должны быть, по идее, в ту же масть. «Я никогда ничего не забываю», – удовлетворенно отметил Батищев. Он-то и посоветовал Дубиловым нанести по Летягину превентивный удар – подать гражданский иск. Колеблющаяся (в прямом и переносном смысле) дама сходила в ЖЭУ, и там окончательно развеяли все ее сомнения, горячо поддержав наступательную линию. Ведь обстановка-то – всем известно, какая сейчас обстановка. Подавать в суд – и точка. Дубиловы плюс простой трудовой народ против так называемого программиста Летягина.
«Понаехали тут всякие бизнесмены... Ишшо потягаемся, супостат», – при встрече сказал свое «иду на ты» этот осколок матриархата. Потом в руку Летягина легла повестка в суд – врученная неким неразличимым на фоне стены курьером, обладающим громовым стуком известного из поэзии командора. Этот стук активизировал в Летягине сначала воспоминания из школьного учебника: «Брось ее, все кончено. Дрожишь ты...». А потом и генную память: заседание трехглавого энкавэдэшного змея с прицелами вместо глаз под хоровое пение публики: «Собаке – собачья смерть».
