Читаем В канун бабьего лета онлайн бесплатно

На донской и приазовской земле за последние годы поднялась новая поросль талантливых поэтов и прозаиков. Среди них прозвучал и голос ныне покойного Ивана Пузанова, впервые пославшего с берегов Белой Калитвы в московские журналы и издательства свои рассказы и повести.

В семье шахтера, где он рос, в семьях колхозников и рыбаков, с которыми Иван Пузанов пахал землю, рыбачил на Дону и Северском Донце, вбирал и впитывал в себя писатель самобытное живое слово, которому суждено было пролиться в строчках его первых литературных произведений, неповторимую поэтическую повседневность, вдохновившую его поделиться своей влюбленностью в жизнь с другими людьми.

Неудача первых литературных произведений и добрые советы маститых мастеров слова, советовавших Ивану Пузанову непосредственные впечатления жизни подкрепить образованием, заставили сына шахтера сесть за учебники. Он окончил шахтинское медучилище, затем авиатехническое, десятилетку и, поняв, что путь к настоящему литературному мастерству требует всей жизни, поступил учиться в Литературный институт имени А. М. Горького.

После окончания института и длительной работы над словом Иван Пузанов отважился предстать перед читателем с крупным произведением — повестью «В канун бабьего лета». Читатель сразу увидит, что от первых рассказов и повестей молодого автора эта книга отличается и широтой замысла, и зорким взглядом художника, и большим уменьем рисовать события силой образного слова. Тем труднее задача, поставленная перед собой автором этой повести, что и в конструктивном решении замысла его предусмотрена сменяемость «кадров» настоящего и прошлого, не постепенное, а как бы взрывистое развитие сюжета, сложная эволюция характеров главных героев.

От последней войны автор намеренно уводит читателя в стародавние времена казачьей жизни, выявляя источники и причины того разного классового расслоения и противоборства непримиримых сил, которое предшествовало окончательному утверждению на Дону новых общественных отношений, нового строя, основанного на равенстве и социальной справедливости.

После Михаила Шолохова трудно сказать в литературе об этом что-нибудь новое и сказать по-своему. Тем более что творческое унаследование шолоховских традиций может быть сопряжено и с продолжением прямой зависимости, чего не избежал в своей повести и Иван Пузанов. Но и в образе Игната Назарьева — главного героя повести, в образах Пелагеи, Любавы, в чертах других героев, населяющих эту книгу, читатель увидит живые, ни на чьи другие не похожие черты, а в их речи уловит те слова, которые услышал Иван Пузанов.

Внимание и воздействие могучего шолоховского слова на автора — в данном случае только на этого автора — очевидно и несомненно, и все же Иван Пузанов шел в большую литературу не от литературных влияний, а от неоспоримого знания стихии народной жизни и народной речи, от жажды рассказать людям о том, что так было близко ему, дорого его сердцу.

Тот плодотворный путь, который пройден Иваном Пузановым от первых рассказов и повестей к этой книге, заставляет верить, что наш читатель полюбит и достойно оценит голос безвременно ушедшего из наших рядов писателя.

Анатолий Калинин

Чуткая тишина покоила поределый усталый хутор. Черная глубокая полночь выползла из-за Красноталового бугра и мягко навалилась на курени и флигели, чтобы хуторяне ненадолго забылись от оглушающего рева в небе, от сознания близости неминуемой беды, от хлопот и тревог, что так нежданно обрушились на их головы.

Игнат, укрывшись пиджаком, начал было засыпать, как услыхал робкие, сторожкие шаги жены в передней. «Ах ты сволота… опять уходит, — Игнат скрипел зубами, мял зло подушку. — Никак за прошлые загулы мне вымещает. Ну, погоди же…» Выждал, пока Пелагея шагнет за порог, поднялся, нащупал в потемках на гвозде кепку.

В передней, на деревянной кровати, сладко причмокивая, посапывал сын. Игнат замкнул курень, сунул ключ в карман, шагнул через перелаз. Над головой робко шелестела высохшими листьями перегнувшаяся на улицу вишня. Вытянув шею, огляделся. Ни одной живой души. Послышались торопливые мелкие шаги. Пелагея, она. Скоро и легко семенила по пыльной улице. На глазах уменьшалась, терялась черная приземистая фигура, сливаясь с густыми кустами терновника. Вкрадчивым мягким эхом отзывались шаги в пустых соседних дворах. Темь окутала тополя, сады; неровными пугающими прогалинами зиял хутор. «Ишь какая шустрая стала, — дивился Игнат, — бывало, в ночь по нужде во двор выйти боялась. А теперь… в такую-то пору… На второй день войны крест нацепила, бога вспомнила, и вот… Ах ты жаба лупоглазая. Неужели приглянулась какому-нибудь?» Игнат, опустив длинные руки, сгорбясь, вышагивал сбочь дороги. Под ногами похрустывал высохший бурьянок. Пригибаясь, спотыкаясь о камни, Игнат хватался за колья плетней, опирался о нагревшиеся за день стены сараев, чертыхался шепотом. Не упустить бы из виду, выследить бы… Вот уже в третий раз уходит по ночам Пелагея. Вскинется Игнат за полночь, лапнет взбитую подушку, а жены нет рядом. И как она ловко и неслышно ускользает с перины в потемках? А утром Пелагея как ни в чем не бывало гремит на кухне конфорками, стряпает завтрак, потчует маленького Гаврюшку. С кем зоревала, беспутная? За последнюю неделю она переменилась: беспричинно настораживается, говорит шепотом, с оглядкой, прислушивается ночью к шорохам. Серые глаза ее бегают, будто выискивают что-то. Накинет Игнат на плечи пиджак, потянется за кепкой, что висит на гвозде у двери, а Пелагея встрепенется, побледнеет в лице: «Ты куда? Зачем?» И не глядит ему, Игнату, в глаза, будто в чем провинилась. Не водилось за ней такого. Заметил Игнат, что Пелагея смазала на дверях петли маслам, — жирные пятна темнели на некрашеной двери, — чтоб не скрипели, чтоб способнее, без шума уходить было. Потому и решил, сославшись на головную боль и ломоту в спине, лечь в тесной комнатушке-заборке. Для видимости накалил на горячей сковородке песок, высыпал в сумку: спину прогреть. И когда свечерело, притворно простонав, лег, притаился, не раздеваясь, у тонкой дощатой перегородки. Слыхал, как не раз ночью поднималась Пелагея, подходила к окнам, топталась возле сына. А потом, пошептав что-то — должно, молитву, — вышла.

У сарая вдруг послышался шорох, гулкий стук. Игнат остановился, замер, опершись о стену, потом досадливо ругнулся: о доски чесалась какая-то скотина. Игнат рукавом смахнул пот со лба. «Ах ты шалава», — шептал он и то и дело приостанавливался, чутко ловил неясные глухие шумы: не пальнул бы с перепугу в спину какой загулявший немец. Вечером в крайних домах гомонили они, горланили песни, стреляли из пистолетов по воробьям и скворечникам. Полохнется какой-нибудь в потемках, пристрелит спьяну, и поминай как звали. В одном из крайних дворов у самой речки взвизгнул поросенок и приглушенно захрипел, умолк сразу, будто чем подавился. «Прирезали, — догадался Игнат. — Кто-то со слезами будет завтра давиться жирным куском: не вовремя заколол».

Из-за бугра пополз рокочущий сдавленный гул. Где-то за железной дорогой, верстах в тридцати — сорока, прикидывал Игнат, немцы, не уставая, карабкались к Сталинграду, колупая танками дороги, мяли нескошенные хлеба, травы, полосовали гусеницами балки и бугры. Какая махина прет! Земля под нею дрожит. Скоро и в хутор гости припожалуют. А эти, человек пятнадцать, что на парашютах с неба спрянули, второй день своих поджидают.

Пахло вонючим дымом, он полз с низовьев Донца. Дым, казалось, въелся в стены и плетни, незримо растекался в прибрежных кустах и в садах. Ни одной души в переулках, ни одного огонька в окнах. «Да, кто-то спит, как хозяин спит, без опаски да к тому же от веселого похмелья, а кто-то боится из-под одеяла голову высунуть, — отрешенно заключил Игнат. — Вот как враз жизнь перевернулась».

Пелагея шмыгнула в узкий проулок, что упирался в крутой бугор на окраине хутора, и остановилась перед калиткой двора Путилиной Феклуньи — учетчицы. Потопталась, огляделась. Легко просеменила по дорожке меж грядок, нырнула во флигель, как в нору, без стука, тихо притворила за собой дверь. «Вот она к кому, к Фекле. Подругу налапала, — озлился Игнат. — Уж седина у Феклы выбилась, глаза притухли, а не бросает мужиков привечать, потаскуха рыжая». Ставни были закрыты. Игнат сиганул через грядки, подкрался к флигелю, припал ухом к ставне, затаил дыхание. В комнатах шелестел шепоток, поскрипывали половицы, звякали тарелки. Рядом, за низким плетнем, в соседнем доме под соломенной крышей тускло светились два окна, как два желтых глаза, и, казалось, следили за ним. Мужской бас сиротливо затянул унылую старую песню:

К мужскому голосу пристегнулся скрипучий женский, и они, плаксиво и слаженно, рассказывали о горькой доле осужденного, заброшенного далеко от родины казака. Игнат стоял, прислонясь к притолоке. Давно не слыхал он этой песни. Кто же это из хуторян отважился выголашивать в такую ночь? Из распахнутых окон тек, тягуче стлался над землею пьяный, рыдающий напев:

Будто знакомый голос. Где и когда он его слыхал? А может, и тут, у Феклы, никого не таясь, скоро затянут развеселую песню. «Я украдуся — нагуляюся, уворуюся — нацелуюся…» Нет, Игнат такого не простит. «Неужели, жаба губастая, спуталась с кем? — злорадно предположил он. — Если и эта… на такое способна… Ох, и выбью дурь гулене, а потом, потом… Ну и породушка… колосковская. Над ним, Назарьевым, так посмеяться. Нет… хватит на его век и одного разу, одного позору. Уж не думает ли она, что Игнат навовсе забыл старое… Забыл обиду их рода-племени. Простил…»

Мучился Игнат в догадках два дня. Молча, подолгу следил за торопливыми движениями жены, стараясь заглянуть в глаза, но Пелагея суетилась и всячески избегала тяжелого взгляда мужа. Не учинял ей допроса — спугнуть боялся. И вот теперь… Теперь напал на след. Сейчас он разгадает тайну, уличит нелюбую жену — и уж тогда расквитается за все сразу. Жаловаться теперь некому: в пустом Совете гуляет ветерок. Безвластие. Но пугала и неизвестность. Что-то там за дверью? Кто там? Но и не стоять же, не караулить, пока она… ведьма длинноволосая… Игнат легонько надавил трехпалой ладонью на дверь, она подалась без скрипа, без грохота. Постоял в темных сенцах. В щель двери била слабая полоска света, просачивался запах жареного мяса, подгорелого лука. «Вот куда вчера скакнули два лохмоногих петушка, — догадался Игнат. — А ну как Пелагея потчует немецкого десантника? Угодничает перед ним, гнет свой дородный стан да в глаза ему заглядывает… А тот сидит, довольный, тянет из стакана брагу или шнапс из фляги и заедает петушиной лодыжкой?.. Нет, убоится чужака: робкая. Но не в картишки же она играет в эту пору. Может, какой беженец затесался? Или объявился старый ухажер? Нет, что это я… Не было у ней жениха в девках».

Игнат не мог представить свою Пелагею рядом с чужим мужчиной. Не так уж он по ней душою болел, да обидно и непривычно как-то: Пелагея — и с чужим… Пошарил в карманах — как на грех, ни ножа, ни железки увесистой. Отчетливо слышались женские голоса, вздохи. Ждал, сжимая кулаки, не потянет ли дымком сигареты, не забубнит ли мужской, пьяный голос. Но слышал только свое учащенное стучащее сердце. Ждать стало невмоготу. Игнат расставил широко ноги, взялся за скобу, рывком распахнул дверь. В лицо ударил влажный горячий воздух. В полутемной комнате за столом сидели трое. Пригляделся: бабы. Свои. Сутулая Пелагея, онемевшая рыжая Фекла и… Игнат шагнул через порог. Испуганно затрепетал желтый язычок свечи. Высокая, незнакомая женщина, что сидела в углу под образами, поднялась. Серые, густые волосы спадали на покатые плечи. Забинтованную руку прижала к груди. В больших глазах — легкий испуг, тревога. Игнат молчал, вглядываясь. Где он ее видел? Когда? Да это же… Это Любава, сестра жены. Она… Глаза… взгляд… те же широкие черные брови, сросшиеся на переносье, припухлые губы… Вот уж не думал, не гадал… Заматерела, в плечах раздалась. Непонятное радостное волненье охватило его от встречи, от того, что обманулся в своих догадках. И враз это состояние сменилось легкой злобой. Игнат машинально сжал кулаки. Вот она, та, какую любил когда-то, без какой не мог быть вечера, тосковал. Да, а потом, потом, оскорбленный и пристыженный, не одну тяжкую ночь вспоминал минувшее… Не один год изнывал душою, бредил во сне, куролесил по округе, чуть было жизни не лишился. И всегда он видел перед собой ее, Любаву, — то ласковую и нежную, то злую и насмешливую. Он не искал, но ждал этой встречи с нею давно. И почему-то верил, что она непременно будет… Теперь вот Любава сама залетела, как канарейка в клетку. Стоит в черном платье, узкий с острыми уголками белый воротник вокруг шеи. Нравилось ей так одеваться в девках: непременно белый воротничок на темном платье. С головы Любавы сползла на плечи легкая цветастая косынка.

— Вот как… — почему-то растерянно и тихо проговорил Игнат, вглядываясь в знакомое лицо. — Здорово, Любава. — Помолчал и добавил насмешливо: — Здорово… свояченица.

— Здравствуй, Игнат, — Любава, не моргая, смело, даже дерзко смотрела на вошедшего, расправив плечи и выпятив грудь.

Игнат выдержал этот ее смелый холодный взгляд.

— Проходи, Игнаша, проходи, — робко попросила толстая, неповоротливая хозяйка Фекла. Пелагея круглыми глазами отчужденно глядела на Игната. Уголки ее губ опустились, будто плакать изготовилась.