Читаем В Калинове онлайн бесплатно
Въ день Успенья — еще не отошла обдня — прискакали въ Калиново урядникъ со стражникомъ.
Тихое утро сполохнулось: подняли гамъ собаки, закричали на пруду гуси, полетли съ дороги куры. Головы выглянули кой-гд въ окошки — нтъ ничего, только пылитъ дорога. Но ломавшiе на погост рябину мальчишки примтили и пустились къ церкви.
— Урядникъ! Урядникъ!..
Урядникъ подскакалъ къ старостиной изб, постучалъ нагайкой, узналъ, что староста у обдни, и погналъ на бугоръ, къ церкви. А навстрчу ему заблаговстили къ Достойно.
— Въ тютельку подогнали… фуу!.. — передохнулъ урядникъ, соскакивая подъ бузиной, у церкви. — И народъ не сгонятъ. Лихо прошпарили. Потри-ка мн сапоги лопушкомъ, запылились. А день-то какой замчательный… торжественный!
Пришлось бросить пироги и скакать за пятнадцать верстъ, но онъ былъ доволенъ. Вытерся платочкомъ, расчесалъ бороду — эхъ, борода! — Потрогалъ у груди, — не затерялъ ли еще, спаси Богъ, — и принялся разминать ноги на лужайк.
— Чалый-то вотъ заскся… — Уныло сказалъ стражникъ, разглядывая закровавившуюся переднюю ногу коротыша-чалаго. — Чисто въ пожаръ скакали, чаю не пимши.
— Ворона зеленая — вотъ и заскся! Не пимши — не пимши… По такому порученiю все бросай, не разговаривай! Въ Кащеево еще поспть надо, многолюдiе захватить. Приложь ему лопушкомъ.
Стражникъ, голенастый, съ повислыми рыжими усами, больше похожiй въ выгорвшемъ кафтан на монастырскаго трудника, занялся ногой чалаго, а урядникъ досталъ изъ сапога узенькое зеркальце, поглядлся и такъ, и эдакъ. Былъ онъ при полномъ парад: китель чортовой кожи, совсмъ новый, пуговицы — по солнцу въ каждой, фуражка, какъ у станововго, за лаковымъ голенищемъ портфель-трубочка, на оранжевомъ шнур револьверъ. Все въ порядк. Прикинулъ стражника.
— А фуражку чего новую на надл?! Человчьимъ языкомъ сказано — въ парадной форм! Ворона зеленая! — Эй, старосту, кто тамъ, позови! — крикнулъ урядникъ глазвшему на него съ паперти мужику. — Ложкинъ, я тебя спрашиваю! Чего ты меня подводишь?!
— Чего же я подвожу… — сказалъ стражникъ, поплевалъ на ногу чалаго и приложилъ лопушкомъ. — Не на что справлять новую-то… сына справлялъ.
— Его отличаютъ, а ни ётъ старанiя. Сказано явственно — въ возможно… торжественной обстановк! Земле-робы!
Досталъ изъ-за голенища блыя перчатки, встряхнулъ, лвую натянулъ, а правую, щелкнувъ о ляжку, влпилъ въ лвую. Поглядлъ на взметнувшихся къ куполамъ блыхъ голубей, вытянулъ изъ-за борта бумажку, почиталъ — и задумчиво потеръ переносье.
— Мм-да… Ну, такъ-съ.
Подошелъ съ паперти костлявый, высокiй старикъ, въ синей поддевк, съ просвирками въ платочк. Поприглядлся и сказалъ пытая:
— Здравствуй, Матвй Данилычъ… господинъ урядникъ. Новостёвъ, что-ль, какихъ привезъ?
— Здравствуй, староста Иванычъ, господинъ Козловъ… — весело поздоровался урядникъ, размашисто хлопая по рук. — Чего привезъ — будетъ сообщено по пунктамъ, а вотъ ты мн что скажи: какое сейчасъ пнiе обдни?
И пошелъ въ тнь, къ сваленнымъ у псаломщика забора бревнамъ. Подслъ и староста.
— Врую пли… А што?
— Такъ, энтересуюсь. Врую во Единаго Бога и Творца… неба и земли видимаго-невидимаго! — съ чувствомъ сказалъ урядникъ, смотря на синiя главки, вынулъ папироску и закурилъ отъ машинки. — Какая премудрость словъ!
Староста оглядлъ запотвшихъ коней, у которыхъ возился стражникъ, и попыталъ опять:
— Ай бумагу какую привезъ?
— Всенародно будетъ объявлено, въ свое время, — сказалъ урядникъ и затянулся, щурясь и соображая, какъ-бы сказать, чтобы старику было еще любопытнй. — Ничего не проходитъ безъ послдствiй, все объясняется. Тамъ-гд происходитъ — тутъ обозначается! — и поглядлъ за рчку, въ луга. — День нонче очень замчательный, жаркiй… торжественный!
— Стоитъ погодка ничего, а то дожи одолли.
— Исключительная погода. Арбуз`a хорошо на такой погод. Скучаю безъ арбуз`a. Въ Астрахани у насъ теперь — горы зеленыя! Не торгуютъ у васъ арбуз`aми…
— Какiе намъ арбузы! — встряхнулъ просвирками староста. — Арбу-зы!
— Мм… пожалуй, здсь… — вслухъ подумалъ урядникъ, насупливаясь и оглядывая лужайку, — и храмъ Божiй…
— На што лучше, какъ храмъ-то Божiй… — повторилъ, пытая, староста. — Посля обдни объявлять-то будешь?
— Божественная служба не прерывается — законъ! Значитъ, чего? Первое — распорядишься, господинъ Козловъ, чтобы не расходились. Кого нтъ — созвать.
— Сберемъ, можно. А говоить-то чего… приказъ ай законъ?
— Ишь ты, старый козелъ, какой хитрый… все теб знать надо! По служб. Понялъ?
— По военной, стало-ть, служб?..
— Сельскимъ властямъ быть при присвоенныхъ ими знакахъ… Офицiально! Понялъ?
— Какъ не понять! — заерзалъ на бревнахъ староста и крикнулъ мальчишкамъ:
— Васька либо Степка, бжи ко мн, тащи бляху. У иконовъ, на гвоздик!
Урядникъ прошелся, остановился какъ разъ противъ церковнаго входа и помтилъ сапогомъ на трав.
— Вотъ тутъ… столъ сюда и накрыть чистой скатертью!
— Сто-олъ?! — вытянулъ къ нему шею староста, словно прослышался. — И черниловъ?
— Все по порядку. Ну, перо у меня свое, механическое… рупь двадцать!
„Переписывать будетъ“, — подумалъ староста и забезпокоился. Приглядлся къ уряднику.
Урядникъ говорилъ озабоченно, значительно поджималъ губы и двигалъ бровями такъ, что шевелилась фуражка. И черная борода урядникова смотрла строго и озабоченно.
— Ну, и долгая же у васъ служба, архиерейская манера! Въ Кащеево еще надо… ярмарку захватить, пока не разбрелись.
Вынулъ серебряные часы, съ синимъ гербомъ и перекращенными ружьями на крышк, и поглядлъ: двнадцать часовъ.
— Вотъ какiе за призовую стрльбу даютъ, на призъ! — поднесъ онъ старост къ носу и хрупнулъ крышечкой. — Тридцать шесть монетъ!
— Стрлять, стало-ть, хорошо можешь… въ самую, значитъ, точку! Пошелъ бы на войну — всего бы огребъ… и хрестовъ бы, и… такого бы наковырялъ, прямо…
— Каждый по долгу службы. Пошлютъ — не откажешься. Чаю еще не пилъ — изъ стана предписанiе — скачи! Да въ Кащеево еще сколько отломать. Пожарчй войны. Сообрази, какъ и что. Предписано, примрно, чего? Дескать, вотъ… при обстановк… въ возможно торжественной обстановк… Какъ тоже олентироваться!
— По зако-ну! Вс подъ законамъ… На войн, гляди, и чинъ-бы еще какой вышибъ. Серегу лавошникова вонъ какъ признесли! Штасъ-капитанъ!
— Не могутъ, малограмотный. Подвигъ если — тогда могутъ.
— Стало-ть, ужъ былъ ему подвихъ. А теб-бы произнесли!.. Изъ себ солидный, всякiя бумаги можешь, лицо чистое…
— Арихметику на всякое число умю. Велитъ становой екзаменъ на чинъ сдержать. Географiю всю читаю. Теперь порученiе такого сорту, — потрогалъ себя у груди урядникъ, — становому впору. Значитъ, надо себя поставить въ глазахъ. Который по своему образованiю можетъ излагать словесно. А дло душевное, утшающее. Выражить чтобъ!
— Ваше дло умственное… чего написать, чего подписать. Столъ, стало-ть, теб надо.
Наказалъ ребятамъ тащить отъ псаломщика столикъ, что подъ молебны и скатертку какую почище. Стражникъ оправилъ коней и завалился подъ бузину, въ лопухи.
— Сына-то сдалъ, Палъ Семенычъ? — спросилъ староста.
— Сдалъ, — скучно отозвался стражникъ, — торчали только его ноги изъ лопуховъ.
— Плохъ у меня Ложкинъ, — сказалъ урядникъ, — а еще къ воинскому проситься думаетъ, на войну. — Нтъ у него инергiи. Теперь чалаго своего заскъ.
— И самому-то, гляди, года не вышли?
— Н… Девяносто седьмого я. И вольный я, вдовый. Глядть скушно.
Помолчали. За заборомъ, на сара, засвисталъ мальчишка и вспугнулъ вшкой голубей-чистяковъ. Стали они кружить и вертться черезъ хвосты, поблескивая надъ крестами.
— Эхъ, турманокъ-то чего длаетъ! — сказалъ урядникъ, приставивъ кулакъ.
— Галочка забираетъ-то! — отозвался изъ лопуховъ стражникъ.
— Какая, къ чорту, галочка… турманокъ! черезъ хвостъ крутится!
— Скучаешь по сыну-то, Палъ Семенычъ? — спросилъ староста. — Голубёвъ-то его перевелъ?
— Трактирщикъ прицнялся, а держу пока. У насъ голуби споконъ вiку, графской крови… для счастья держали. Теперь буду переводить, некому глядть стало.
Опять помолчали.
— Которыя у васъ убитые? — спросилъ урядникъ, а староста прикинулъ: „Можетъ, насчетъ пособiя… утшительное дло, сказывалъ“, — и сталъ высчитывать:
— У Гаврушкиныхъ одинъ въ плну сидитъ, о другомъ слуховъ не даютъ. Коровкинъ Степанъ на поправку отпущенъ… Громъ — безъ ноги воротился.
— Убитые которые… мн убитыхъ нужно.
— Убитыхъ-то… Слуховъ кой о комъ нту, а настоящiй убитый, по бумагамъ одинъ…
— Стёжкинъ Иванъ?
— Стжкинъ, кузнеца сынъ. Ишь, теб все извстно. Палъ въ бою, дйствитеьно. Такъ храбро палъ въ бою… товарищъ его отписалъ. Бывало, озоровалъ… Скольки у меня съ имъ зубовъ бы-ло, царство небесное!
— Чалаго мн ковалъ… чисто ковалъ, — отзывался стражникъ. — Кузницу-то прикрыли?
— Веселовскому мужику одному передалъ, старикъ-то. Ногами заслаблъ… Ванюшку по осени сдалъ, стало-ть… а объ масленой глазъ себ прожегъ выскрой, домовуетъ теперь. Глаза омманываютъ, отъ огню…
— Ослпъ?! Видть ничего не можетъ?! — спросилъ тревожно урядникъ.
— Видать-то маленько видитъ… а чего?
— Такъ, энтересуюсь. Чтобы вс присутствовали. И Стёжкины чтобы.
— Тутъ они, въ цервк нонче. Баба теперь молится все.
Зазвонили къ концу. Урядникъ одернулъ китель, поправилъ усы и распорядился:
— Собрать домохозяевъ всхъ! Десятскому обiжать немедленно! Народу не расходиться!
Внизу было ярко, въ неб — ясно. Подъ высоко ходившими на кругахъ чистыми голубями сквозили на синемъ неб, въ молотой искр, крестики синихъ главокъ. Далъ пояснла и озолотилась: вжелть посвтлли березы большой дороги. Сочно краснли кистями густыя рябины на погост. Тонкiе клены псаломщикова сада тронуло утренникомъ, и стали они багровыми, а осинки на обрыв, за церковью, только-только начинали краснть съ верхушекъ.
Темной толпой выходилъ изъ церкви народъ. Не было веселыхъ платковъ, красныхъ, желтыхъ и голубыхъ, на которыхъ смется солнце. Староста, помахивая просвирками, кричалъ, чтобы не расходиться, — будетъ чего объяснять урядникъ. Начали собираться въ кучи. Крутились мальчишки, пошвыривая рябиной. Принесли столикъ и накрыли синей, глазастой, скатертью.
— Въ чемъ дло? — справился батюшка, благословляя урядника, покивалъ и прислъ къ столику, на скамейку.
Урядникъ ходилъ взадъ и впередъ, то и дло заглядывая въ бумажку. Увидалъ глазвшую на него двочку, въ платочк хохликомъ, погладилъ по голов и торопливо сказалъ:
— Ступай къ мамк, задавятъ.
Подходили съ села. Подковылялъ на костыл солдатъ Громовъ. Урядникъ оглянулъ гулкую луговину. Натянулъ и правую перчатку и прочиталъ по бумажк:
— Стёжкины, Родивонъ Степановъ и Матрена Васильевна! Подойди сюда!
Нетвердо выступилъ изъ толпы приземистый, плотный мужикъ, съ черной бородой и въ черной поддевк, высматривая исподлобья.
— Я Стёжкинъ, — сказалъ онъ хмуро, и тутъ увидалъ урядникъ, что одинъ глазъ у него защуренъ, а другой смотритъ строго и неподвижно.
— Сынъ у тебя убитъ?
— Убитъ.
Рядомъ съ мужикомъ стала темнолицая, въ черномъ платк, баба. Сложила у груди руки, кулакъ къ кулаку, и поклонилась уряднику.
— Дло касающее вашего сына… — сказалъ урядникъ, оглянулъ луговинку и привычно крикнулъ: — Ложкинъ держи порядокъ! Ложкинъ!!
Стражникъ лниво поднялся изъ лопуховъ и сталъ въ сторонк.
— Осади въ интервалъ на три шага!
Стражникъ хмуро пошелъ порядку, выровнилъ напиравшихъ и отошелъ къ лошадямъ. Сталъ оправлять сдла.
— Староста и десятскiй… и вс должностныя лица сельскаго управленiя… подойди сюда!
И совсмъ прежнiй, молодецкiй, былъ его голосъ, когда онъ привычно командовалъ:
— Ложкинъ!
Стражникъ вышелъ изъ-за бузины, куда отвелъ лошадей, и остановился за старостой. Отставилъ ногу, и стало его совсмъ невидно.
— Надть присвоенные знаки!
Власти надли знаки.
— Обнажить головы и слушать, что будетъ сейчасъ… сказано!
И снялъ фуражку. Это пришло ему вдругъ — сказать, что надо обнажить головы. Когда прикидывалъ планъ, какъ все надо устроить, чтобы вышло торжественнй, и когда, по дорог въ Калиново, собиралъ слова, какiя надо непремнно сказать, не было и мысли о шапкахъ. А теперь, снявъ фуражку, почувствовалъ, что забылъ т слова, какiя составилъ.
Тревожно глядли на него сумрачные мужикъ и баба, а онъ, не глядя и приказывая, все время видлъ передъ собой эти черные глаза, изъ которыхъ одинъ не глядлъ. Съ выправкой былого солдата онъ двигалъ рукой по воздуху, напрягалъ голосъ но не было радостной легкости, съ какой недавно шагалъ по лужайк. И подрагивала рука, раскатавшая портфель-трубку.
— Стёжкины… домохозяева и прочiй народъ! Слушайте… меня, что я скажу…
Это было совсмъ не то, совсмъ не торжественно. Было гораздо лучше, чт`o ему приходило въ голову на дорог, гораздо явственнй.
Онъ передохнулъ, поправилъ жавшiй ему воротъ и оглядлъ толпу. Закусивъ зеленое яблоко, глядла на него на рукахъ испуганной молодой бабы давешняя двочка, въ платочк хохликомъ. Смотрлъ, хитро прищурясь, желтолицый и залысвшiй Громовъ на костыляхъ. Грудью подавшись на высокую кривую оршину, высматривалъ, прислушивась, сухенькiй старичокъ Кошелкинъ, у котораго — зналъ урядникъ — воюютъ семь человкъ: сыновья и внуки.
Урядникъ посмотрлъ къ колокольн, надъ которой уже не было голубей, и перевелъ глаза на бумажку. Но и тамъ не было ничего, о чемъ думалъ дорогой.
— Объявляю… сугробинской волости селу Калинову… — сказалъ онъ, показывая рукой въ блой перчатк, съ прорваннымъ указательнымъ пальцемъ, въ бумажку. — Крестьянинъ сугробинской волости, села Калинова… Иванъ Родионовъ Стёжкинъ… убитъ на пол сраженiя… въ сiю кровопролитную войну за вру — царя — отечество и былъ награжденъ за храбрость георгiевскимъ крестомъ! И приказано препроводить этотъ крестъ на родину, чтобы вс знали… передать отцу-матери… какъ приказано въ препроводительной бумаг. И вотъ передаю передъ Божьимъ храмомъ!..
Урядникъ сунулъ руку за бортъ кителя, который никакъ не хотлъ отстегнуться, и досталъ конвертикъ. Неслушающимися пальцами въ перчаткахъ отвернулъ уголокъ и вынулъ серебряный крестъ на ленточк.
— Возьми… прими, Стёжкинъ. Должонъ сказать… — и тутъ показалось уряднику, что сейчасъ-то вотъ онъ и скажетъ придуманное, и сказать надо, — что твой сынъ показъ примръ… въ сiю кровопролитную войну, что…
Урядникъ взглянулъ на бабу и остановился. Она закричала въ голосъ и стала дергать съ себя платокъ. И онъ закончилъ:
— Вотъ прими… крестъ.
Протянулъ крестъ кузнецу и увидалъ, что защуренный глазъ сочится. Закаталъ портфель, надлъ фуражку, пошелъ было къ лошади — и вспомнилъ:
— Да… роспишись въ полученiи.
Кузнецъ держалъ крестъ за ленточку, словно недоумвалъ, что теперь надо длать.
— Роспишись, — повторялъ урядникъ, доставая бумажку.
— Не умю… неграмотный.
— Ну, приложь руку…
Почеркалъ на бумажк и прочиталъ: „Означенный крестъ за убитаго сына Ивана принялъ крестьянинъ сугробинской волости села Калинова“.
— Прикладай руку… становь крестъ, староста удостовритъ.
Большая, пгая отъ ожоговъ, рука кузнеца ерзала по бумаг, перышко моталось и крутилось въ несгибающихся пальцахъ. Кузнецъ тяжело дышалъ, силясь удержать руку, а тутъ на бумагу упала со лба тяжелая капля, растеклись въ ней четкiя буквы и поползло фiолетовое пятно. Тогда урядникъ взялъ руку и направилъ.
— Ну, веди… — провелъ онъ его рукой сверху внизъ.
Черная рука колотила по бумаг и роняла чернила.
— Всю бумагу мн… э… Староста, роспишись за безграмотствомъ.
