Читаем В горах Словакии онлайн бесплатно

Вторые сутки продолжался марш на Прагу. Колеса машин однотонно шипели, точно жареная картошка на сковородке, отсчитывали километры. По сторонам дороги земля, наполненная дождем, набухла, зазеленела, клубясь голубоватым паром под солнечными лучами, побелела, пожелтела, покраснела от цветов, пестревших в садах, на полях и скатах гор. Александр Морозов никогда не видел столько цветов. Казалось, их собрали со всего света и бросили сюда, к дороге, по которой двигался передовой отряд гвардейской дивизии.

Майские цветы, нежные, душистые, с сочными стеблями и лепестками, от аромата которых, точно. от молодого вина, кружилась голова, ворохом лежали на коленях Александра, в кабине, на капоте, на крыльях машины. И с каждым часом их становилось все больше и больше: вдоль дороги толпами стояли люди, что-то кричали, махали руками и бросали букеты.

Вторые сутки командир артиллерийской батареи гвардии капитан Александр Морозов и его товарищи не смыкали глаз. Они знали, что в Праге по призыву Чешского Национального Совета началось восстание, что там идут тяжелые бои с фашистами. Повстанцы захватили радиостанцию, перекрыли выходы из столицы и возвели на улицах баррикады.

На рассвете 7 мая войска маршала Малиновского прорвали вражеский фронт и повели стремительное наступление на Прагу.

Вечером 8 мая передовой отряд вышел к небольшому чехословацкому городу. На Дорожном указателе значилось: до Праги 70 километров.

Командир отряда капитан Журавлев, выслав в город броневик с разведчиками, объявил привал. Солдаты и офицеры сошли с машин и прямо у дороги повалились на траву.

Александр пошел к Журавлеву. Тот стоял, привалившись плечом к большому валуну, курил.

Вечер был тихий. После жаркого дня по земле разлилась мягкая прохлада, темнело небо, темнели и сливались горы. А на западе догорала заря: медленно таяла бледно-лиловая полоска, подернутая рябью мелких облачков.

— Хорошо! — сказал Александр, останавливаясь возле Журавлева. Он снял пилотку и расправил пальцами слежавшиеся волосы. — До чего же хорошо!

Бросив на него беглый взгляд, Журавлев сказал:

— Слушай, Саша, я уверен, что немцы бежали из города, — и, помедлив, добавил: — К американцам торопятся.

— Не убегут, все равно где-нибудь перехватим.

— Не хотелось бы их упускать, но как подумаю, что они без боя не сдадутся, дрожь пробирает. Так не хочется сейчас терять людей. Ты сам-то понимаешь, чувствуешь, что вот-вот кончится война?

— Да, чувствую и понимаю, но боюсь об этом подумать.

Над городом, оставляя за собой белые дымовые дуги, взвились разноцветные ракеты. Повиснув в воздухе, он брызнули сотнями искр и, падая, медленно погасли.

— Фейерверком встречают наших, — улыбнулся Журавлев. Он бросил окурок, вдавил его в землю носком сапога. — Что ж, дело ясное: путь свободен, можно двигаться вперед, — и направился к колонне.

Вернулись разведчики. Сержант доложил Журавлеву, что немцы оставили город, а все население вышло на улицу встречать советские войска.

Дежурный радист позвал Журавлева к радиостанции и, передавая ему трубку, сказал:

— С вами будет говорить Первый.

— Шестой слушает. Так... так... понятно... — И, возвращая радисту трубку, Журавлев сказал: — Генерал приказал войти в город и там ждать дивизию.

— А как же Прага? — раздались голоса.

Журавлев развел руками.

— Приказ слышали? По машинам!

Лязгая гусеницами на асфальте, танки первыми начали спускаться в долину, покачивая длинными стволами пушек. На их броне в полинявших гимнастерках сидели автоматчики. Замыкала колонну батарея Александра Морозова. Он на ходу вскочил на подножку машины и, садясь в кабину, сказал шоферу:

— Жми, Воронин. Это последний город на пути к Праге. Дождемся здесь дивизию и снова вперед.

На улице города передовой отряд попал в тесный людской коридор. Все завертелось, закружилось перед глазами Александра: и искры ракет, рассыпавшиеся в небе, и электрические огни, от которых он отвык за годы войны, и флаги, развевавшиеся на домах, и цветочное море, волнами катившееся над головами людей. Как будто весенняя радуга, впитавшая в себя все яркие краски, повисла над городом, а под ней шумел и бурлил людской поток.

— Ничего не вижу, забросали ветровое стекло цветами, — с беспокойством говорил Воронин, то и дело приподнимаясь на сиденье. — Как бы не задавить кого-нибудь...

Он успокоился, когда перед машиной появился высокий, тонкий старик в старом солдатском мундире чехословацкой армии. В руках он держал трехцветный флаг республики, покачивая им то в одну, то в другую сторону. Мальчишки, подталкивая друг друга, ныряли под флагом, пристраивались к старику и лихо отбивали шаг, но он не обращал на них внимания, шел торжественный, с гордо поднятой головой, крепко сжимая сухими руками древко флага. Вдруг старик взмахнул им, крикнул:

— Руде Армаде — наздар!

— Наздар! — отозвалась толпа.

— Республике — наздар!

— Наздар!

Машина медленно продвигалась по улицам города. Александр ловил протянутые к нему руки, едва успевая пожать их. На центральной площади машина остановилась перед шеренгой нарядно одетых детей. Александр открыл дверку кабины, встал на подножку и оглядел гудящую площадь. «Качать офицера!» — крикнул какой-то молодой человек с черными усиками на худом лице и ухватился руками за ногу Александра, но парня тут же оттеснили в сторону другие, и он потерялся за чужими головами с застывшей улыбкой на тонких губах.

Александра легко подхватили с подножки машины, пружинистым толчком подбросили вверх. Он прижал к голове пилотку, чтобы не потерять ее, на какую-то долю секунды повис в воздухе и упал на упругие руки. А парни подбрасывали его снова и снова.

С крыши ратуши клубящимся снопом ударил прожекторный луч и ослепил Александра. И уже стоя на земле в плотном кольце людей, он долго не мог разглядеть их лица: разноцветные круги расходились перед глазами. Его тормошили, что-то спрашивали, но он только улыбался, поворачиваясь то к одному, то к другому.

Подняв на вытянутой руке поднос с графином и рюмками, к Александру через толпу пробивался юноша в черном костюме, похожий на официанта.

— Пан офицер, выпьем за победу! — сказал он, с открытой улыбкой глядя на Александра, и стал разливать водку в маленькие рюмки.

— Товарищ гвардии капитан, не захлебнитесь, когда будете пить из такой посудины, — весело крикнул с машины командир взвода Иван Исаев.

Солдаты засмеялись, а Александр сказал:

— Не говори под руку.

Он взял рюмку, вторую подал девушке, стоявшей рядом с ним. Она сделала книксен и назвала себя:

— Мария.

Чокнулись и выпили. «По усам текло, а в рот не попало», — подумал Александр, чувствуя, как водка только обожгла язык.

Юноша снова наполнил рюмки.

— Я хочу с вами выпить по-русски, — тряхнув своей красивой головкой, сказала Мария и игриво повела большими смеющимися глазами.

— По-русски так по-русски, — не совсем понимая значение этого тоста, ответил Морозов.

Мария одним глотком осушила рюмку и, изящно взмахнув рукой, разбила ее об асфальт.

— Кто вам сказал, что у нас бьют посуду? — спросил Александр.

— Моя соседка пани Надежда — русская. Она рассказывала, что у вас есть такой обычай.

— И давно она здесь живет?

— С девятнадцатого года. Когда чехи были в России, она вышла замуж за нашего офицера и приехала с ним сюда.

Через час в город вступили передовые подразделения дивизии. Александра разыскал связной и передал приказание командира дивизиона явиться к нему.

Гвардии майор Каграманян сидел в кабине машины и держал на коленях развернутую карту.

— Двое суток гнались за тобой и наконец настигли, — сказал он, подавая руку Александру. — Могу обрадовать: снова поступаешь в мое распоряжение,

— А как передовой отряд?

— Расформировывается. Дивизия остается в городе.

— Что случилось? Почему не идем на Прагу?

— Командование нас не информирует, но, думаю, со временем узнаем. А сейчас получай новую задачу: выводи свою батарею на западную окраину города и поставь вот здесь, у развилки шоссейных дорог. — И Каграманян указал точку на карте.

У развилки дорог, за посадкой цветущей черешни стояли двухэтажные дома, обнесенные палисадниками. Они глядели на город большими окнами, словно удивляясь, почему их выставили на пустырь.

Вот здесь, прямо перед домами, и поставил свою батарею Александр Морозов, не сомневаясь в том, что это последняя огневая позиция на длинном и трудном пути войны.

Он стоял перед черешней, привалившись спиной к палисаднику, вдыхал аромат белоснежных цветов и слушал, как шумит взволнованный город. Вот и сбылось то, о чем так часто мечтал на фронте. Сколько раз грезился ему счастливый День Победы. Нужно было идти по дорогам войны четыре долгих года, мерзнуть в снегу и окопах, голодать, недосыпать, хоронить хороших парней, чтобы вот так стоять под цветущей черешней, сознавая, что все страшное осталось позади.

Из распахнутых окон первого этажа в палисадник падал матовый свет, путаясь в густых ветвях, в комнатах слышались женские голоса, смех. Потом кто-то несколько раз принимался играть на пианино и бросал. Но вот полилась спокойная мелодия. До войны Александр однажды слышал ее, попытался вспомнить где и когда, но так и не вспомнил, забылся. Мысли унесли его в далекую Сибирь, где родился и рос, где жили мать и сестра. Мать писала ему на фронт письма, полные глубокой любви и беспокойства за его жизнь. Александру вспомнилась темная вьюжная декабрьская ночь сорок первого года, когда он уезжал после окончания пятимесячного сокращенного курса артиллерийского училища в действующую армию. Было ему тогда восемнадцать лет. Прощаясь с ним, мать не плакала, но голос ее дрогнул, и Александр уловил в нем боль и тоску:

— Сашук, возвращайся...

Он сбежал по лестнице вниз, выскочил на улицу, закрыл лицо руками и уткнулся головой в заиндевевшую стену.

Поезд уходил ночью. Александр стоял у раскрытой двери теплушки и глядел сквозь потоки снега на огни удаляющегося города.

— Хорошее предзнаменование — уезжать в бурю или дождь, обязательно вернешься, — сказал кто-то за спиной.

Он поверил тогда этим словам и свою веру пронес через всю войну.

...Прозвучал последний аккорд. Александр очнулся, точно ото сна, и увидел подходившего к нему старшего офицера батареи Виктора Егорова.

— Батарея к бою готова, — доложил он.

— Хорошо. Оставь дежурное орудие, остальным — отдыхать. Освободишься, приходи сюда. — Александр кивнул на окно, откуда только что доносилась музыка. — Надеюсь, хозяева разрешат нам у них переночевать.

Дверь в коридор была открыта. Александр вошел и увидел девушку. Она стояла перед зеркалом и расчесывала длинные светлые волосы, лежавшие овалом на плечах.

— Здравствуйте, — снимая пилотку, поклонился Александр.

— Добрый вечер. Проходите, пожалуйста,

— Я к вам с просьбой: разрешите с товарищем переночевать у вас?

Девушка прищурила глаза, задержала взгляд на его лице, легко повернулась на каблуке и крикнула:

— Мама!

В дверях показалась высокая полная женщина лет сорока пяти в пестром халате и полотенцем в руках. Увидав Александра, она приветливо улыбнулась. Девушка что-то тихо сказала ей.

— Да, да, проси пана офицера, — сказала женщина и опять улыбнулась. Девушка взяла Александра за руку и повела за собой.

— Вам здесь будет хорошо, — сказала она, пропуская его в небольшую комнату. — Отдыхайте, я скоро вернусь.

Александр осмотрелся: у стены стояли пианино и этажерка с нотными тетрадями, кровать под голубым покрывалом, над которой висел портрет девушки. Она сидела, положив руки на спинку стула, и задумчиво смотрела вдаль.

В гостиной послышались осторожные шаги. Девушка вошла в комнату тихо, медленно прикрыла за собой дверь, точно боясь нарушить тишину дома. На ней было платье без рукавов с глубоким вырезом па груди, перехваченное в талии широким поясом.

— А вот и я, — сказала она, подавая ему обе руки. — Будем знакомы: меня зовут Люда.

И улыбнулась. Улыбка получилась легкая, озаренная внутренним светом. Александр смотрел на ее темно-серые глаза с широким разрезом, скрывавшие блеск в полуопущенных ресницах, бледные губы, очерченные по краям тонкой линией, брови-струнки, плавно огибавшие глаза, чуть вздернутый нос и тоже улыбнулся растерянной улыбкой: ему было неловко за свой не совсем опрятный вид, помятую гимнастерку, пыльные сапоги, в которых он бесцеремонно вторгся в сверкающую чистотой девичью комнату.

— Это вы играли на пианино перед моим приходом? — спросил Александр.

— Да. Садитесь, пожалуйста. — И, расправив подол платья, Люда опустилась на диван, закинув ногу на ногу.

Александр сел к столу так, чтобы за спускавшейся почти до пола скатертью не было видно его пыльных сапог, и сказал:

— Я давно не слушал музыку.

— Могу вам сегодня поиграть.

Голос у нее был мелодичный, приятного тембра. Люда говорила спокойно, чуть растягивая слова, и казалось, что она прислушивается к ним...

Когда пришел Виктор, пани Дана, мать Люды, пригласила всех к столу.

В гостиной горел один торшер под широким абажуром, освещая стол и тумбочку, на которой стоял радиоприемник. Какая-то радиостанция передавала танцевальную музыку. Изредка она прерывалась и томный женский голос произносил одну-две фразы, и снова звучала музыка.

Александр наслаждался тишиной и покоем, от которых давно отвык. За столом все словно сговорились и не вспоминали о войне, о недавней фашистской оккупации Чехословакии, говорили о пустяках, рассказывали разные занимательные истории. Люда больше молчала, задумчиво смотрела то на Александра, то на Виктора, слушала их рассказы, улыбалась. На столе перед ней стояла хрустальная рюмка на высокой ножке, к которой она едва прикасалась, когда все пили. Зато отец ее, пан Вацлав, был весел и шумлив, опрокидывал рюмку за рюмкой и, если видел как у жены на переносице сходились брови, говорил офицерам:

— Пейте, я пропущу.

Все уже поднимались из-за стола, когда в коридоре послышался мужской голос:

— Пан Чадек, к вам можно?

— Это Франтишек, — сказала пани Дана и вышла встретить гостя.

— Он наш сосед, живет на втором этаже, иногда заходит к нам, — пояснила Люда офицерам.

Вошла пани Дана, за ней полный молодой человек в широком клетчатом пиджаке. Он поклонился, пригладил пухлыми пальцами длинные русые волосы, разделенные пробором, и сказал:

— Я вернулся домой и узнал от мамы, что у вас остановились русские офицеры. Извините, но я набрался смелости зайти к вам в столь поздний час.

— Пожалуйста, Франтишек, — пани Дана указала ему на стул.

— Спасибо. Франтишек Байра, — представился он Александру и Виктору. — А вы знаете, что вместе с русскими в город вступили чешские партизаны? — спросил он, обводя всех медленным взглядом.

— Наши партизаны! — сверкнул глазами пан Вацлав. — Я их видел, славные ребята.

Франтишек снисходительно улыбнулся и продолжал:

— Среди них я увидел одного нашего общего знакомого. И кого бы вы думали? — и, не дожидаясь ответа, выпалил: — Ладислава Черноцкого!

— Ладислава? — в один голос с удивлением произнесли пан Вацлав и пани Дана, а Люда недоверчиво посмотрела на него.