Читаем В горах долго светает онлайн бесплатно

Перед закатом, в слабых лучах зимнего солнца, красноватый песок пустыни становился багровым. Вертолетное звено было только что обстреляно на пролете — Лопатин сам слышал щелчки пуль по левому борту, — и казалось Лопатину, что это его машины обрызгивают пустыню красным. Едва он отгонял нелепую мысль, как снова становилось не по себе: волны барханов, простершиеся от горизонта до горизонта, рождали ощущение полета над застывшим океаном чужой планеты, казалось, этот мертвый океан не имеет границ, а баки машин скоро опустеют, и тогда красные волны проглотят звено, как проглатывали пришельцев во все времена. При доворотах он оглядывался. Вертолеты шли растянутой вереницей, сверкая винтами и остеклением кабин в закатных лучах, похожие на усталых птиц, высматривающих себе присаду. Все здесь казалось неземным, кроме эфира. В наушники то и дело вторгались приглушенные горами и далью обрывки разноязыкой речи, куличиное тюлюлюканье морзянки, резанул по слуху животный рев, сопровождаемый музыкальной тарабарщиной, — на одной волне столкнулись голоса двух хриплоголосых исполнителей шлягеров. Лопатин даже усмехнулся: представилось, что они волтузят друг друга и таскают за волосы, стараясь переорать, под вой и хрюканье музыкальных машин и удары барабанов на пятачке темного душного зала, набитого болельщиками. Но где-то в пространстве сместились потоки магнита или открылось окно в невидимых горах — новая радиоволна вошла в кабину, смывая нечистоты эфира. Лопатин вздрогнул — таким теплом его окатило, словно весенний журавль пролетел, уронив свое небесное «кр-ру». Он не успел узнать композитора, лишь серебристый звук долго звучал в душе, расходясь до потаенных ее уголков, и Лопатин был признателен Родине за краткий привет.

Обозначилась граница пустыни — серо-коричневые в дымке горы сплошной полосой вырастали из багровых волн песка; они казались желанным берегом, на котором отдыхает глаз моряка, утомленный долгим однообразием водной равнины.

Молча сутулился впереди летчик-оператор Степан Карпухин, веселый на земле, серьезный в небе, отличный стрелок, влюбленный, как в невесту, в свою броненосную машину, но еще больше влюбленный в своего опытного командира капитана Лопатина.

Вырастала неровная стена гор, раздвигалась вширь, распадаясь, — уже отроги выбегали в пески навстречу винтокрылым машинам, стали различаться скалы; округлые, тупые вершины светились холодным магниевым огнем. Снега казались чужеродными рядом с «марсианской» пустыней, чьи пески и зимой словно бы излучают жар. Воротами в глубину гор отворилась долина, скоро сизая тень хребта накрыла звено, в наступающих сумерках на бледном небе недвижно горели белыми свечами вершины гор, быстро погасая. Желто-серым удавом внизу изгибалось сухое русло, голые склоны ближних гор, похоже, хранили следы катаклизма: непривычные к влаге пески и суглинки горных пустынь легко размываются даже малыми ручейками, а потому случайные здесь ливни и мощные снегопады, тающие в одночасье, вызывают целые катастрофы. Люди в таких местах не селятся.

В горах медленны рассветы, зато ночи падают, как черные сели. Звену следовало бы спешить к месту посадки, но Лопатин достаточно хорошо знал, к чему приводит спешка в горах. Только бы не проглядеть площадку, а посветить себе при случае они могут и сами.

Плоское плато — словно бы срезанный гигантской бритвой небольшой кряж — открылось слева по курсу, Лопатин включил бортовые огни, увеличил шаг винта, поднимая машину, на довороте оглянулся. В воздухе вспыхнула цепочка огоньков, силуэты машин едва различались. Командирский вертолет уже висел над обрывистым краем плато, когда вдалеке, над цепями гор, зажглось маленькое белое солнце, мгновенно озарив хаос плотно толпящихся пиков. Свечи оснеженных вершин, казалось, заколебал ветер от винтов. За освещенным пространством мрак плотно сомкнулся — как будто на горы опустили гигантский световой колокол, и по выпуклой его стенке, где свет и тьма сливались, скользило звено вертолетов, повторяя маневр головного. Природный аэродром, тускло отсвечивая не то влагой, не то инеем, услужливо подставлял морщинистую ладонь. Лопатину показалось — он услышал далекий гром с высоты, недоступной вертолетчикам, и хотя понимал, что это иллюзия, качнул машину, как бы приветствуя невидимого истребителя-бомбардировщика, что следил своим локатором за подходом вертолетчиков к цели и сбросил «саб» — светящуюся авиабомбу — в самый подходящий момент и там, где надо. Звену не пришлось освещать себя.

Машины поочередно опускались на громадный каменный стол, едва различимые в своем пятнистом наряде при трепетном свете догорающего «саба». Обрывался трескучий гул двигателей, замирали винты, десантники тут же покидали кабины. Когда командир звена ступил на землю, группа охраны уже рассредоточилась, из приданного транспортника выгружали горючее. Лопатин приказал сначала дозаправить машины, потом организовать ужин. Вдали от своего аэродрома летчик спокоен только при полных баках, особенно в такой обстановке. Он подозвал Карпухина, посветил фонариком на левый борт. Да, вот они, следы пуль, — сорванная с брони краска. Значит, правильно их предупредили: в этих горах, окружающих красную пустыню, могут обстрелять любую пролетную машину, не обращая внимания на ее отличительные знаки и не разбирая, военная она или нет.

— С боевым крещением, Степан Алексеевич! — поздравил Лопатин летчика-оператора. Тот пощупал следы пуль, спросил:

— Интересно, одни мы сегодня крещеные или другим тоже повезло?

— А вот мы сейчас узнаем.

Подошел командир десантников, доложил, что охранение расставлено, ничего подозрительного вокруг нет. Как бы между прочим сообщил, что на транспортнике в хвостовой балке обнаружена пробоина.

— Вы ведь на нем летели? — спросил Лопатин.

— На нем.

— Больше не полетите. Людей сажать только на бронированные машины.

Лопатин обошел экипажи, установил очередность дежурства на связи и приказал летчикам после ужина спать. Подъем будет ранний, перелет неблизкий, прежде чем звено встретится с колонной сухопутных войск. А полет в незнакомых горах не просто труден — опасен.

Возвращаясь к своей машине, Лопатин ловил далекие вскрики пищух, поглядывал в смутное небо с редкими ледышками звезд, прося кого-то всесильного дать им завтра хотя бы сносную видимость. В эту пору с гор нередко сползают могучие туманы, переполняя ущелья и долины; их никакой прогноз не может предвидеть: в горах ведь за каждым хребтом особая погода и даже особый климат. А застревать на пролете вдали от своих, когда те же горы поминутно прерывают связь, — последнее дело.

Карпухин устраивался на ночлег в пилотской кабине, и Лопатин окликнул его:

— Степан Алексеевич, перебирайтесь в десантную! Там хоть распрямиться можно. Я как будто не храпун.

— Зато от моего храпа вам и за броней достанется. Так что ложитесь без меня. Да и на всякий случай кому-нибудь не худо бы остаться в пилотской.

— На всякий случай, Степан Алексеевич, у нас есть ребята в тельняшках. А сплю я в шлемофоне — храпите себе на здоровье, лишь бы машина не рассыпалась.

— В такую силу, командир, я еще не вошел — годков маловато.

Карпухин послушно выбрался, закрыл фонарь, нырнул в узкий люк десантной кабины.

Лопатин снова оглядел смутные громады подступающих гор. Небо очищалось, чужеватые звезды отчетливее проступали над изломанным близким горизонтом, разгорался во всех краях одинаковый туманный шлях Млечного Пути.

Жесткая лавочка у бронированного борта показалась уютной, как домашняя кровать, но, прислушиваясь к ровному дыханию соседа, Лопатин не мог забыться сразу. Он меньше всего думал о том, что какой-то враг подготовил им здесь ловушку. Край малолюден, а Лопатин и сам несколько часов назад не знал, где окажется. Ему представлялись колонны машин, ползущие по горному шоссе к главному перевалу, вспоминались прощальные слова командира: «Помните с самого начала — вас будут встречать не только цветами». В этом он успел убедиться. Все закономерно. Ведь если сосед зовет на помощь, значит, в дом его проник вор или убийца, который поднимет нож на всякого, кто отзовется и вздумает мешать разбою...

Карпухин тоже притворяется спящим.

— Жениться не надумал, Степан Алексеевич? Спишь плохо.

— Надумал. Да как-то неловко наперед батьки. Гляжу на вас, командир.

— Гляди, да не прогляди, Степан Алексеевич.

— Не прогляжу. Вот как воротимся, невесту телеграммой вызову — она только вызова и ждет.

— Шутишь, Степан Алексеевич?

— С невестой не шутят, командир. Это не девушка для кино, она женой станет. А если еще и зовут Варварой Михайловной, тут уж и вовсе не до шуток.

Лопатин сел, опустив босые ноги на холодную сталь.

— Веселый ты человек, Степан Алексеевич, но не настолько же веселый, чтобы в чужие письма заглядывать?

— Помилуй бог, командир! До этого я еще не дошел. Да и зачем? Ведь жизнь начальника и без того на виду у подчиненных, хотя не всякий начальник о том догадывается. И разве мне, случайно увидевшему чье-то имя на конверте письма к начальнику, запрещается строить догадки?

— Ладно, спи, веселый человек. А на чужие конверты поменьше заглядывайся, свои отправляй почаще.

Лопатин улегся поудобнее и скоро почувствовал, как его увлекает, качая, теплая волна. Близкий вой шакала вырвал из забытья, наполнил темной тревогой. Где-то далеко прогудело — раскатисто и долго: не иначе в ущелье скатилась лавина. Прошел часовой мимо командирской машины, и повеяло бесконечным покоем ночных гор. Как будто луна заглянула в открытый люк. Но почему луна? Она же не показывается в это время. Свет медленно разрастается, и седоватые в лунном озарении встают таловые кусты над заливом сонной речки, где затененная вода, плотная и темная, как вороненая сталь, осыпана летучими искрами. И отчего так тревожно пульсируют в ночном воздухе горячие крики луговых коростелей, покинутых подругами к середине лета?.. Все дальше уходят в глубину перелеска границы темени, зыбкие серебрящиеся полосы тревожат, зовут пройти по лунным полянам под кроны деревьев, в таинственные облака мрака, недоступные лучам ночного светила. Не там ли ждет кто-то, кого ищешь давно и долго? Или надо туда, на другой берег, где молчаливые сиреневые ивы ревниво охраняют свою вечную тайну? Но вот по заливу, над прозрачной дымящейся бездной, пробежала мерцающая дорожка, рожденная слабым дыханием ночного ветерка, и крайняя ива качнулась, пошла навстречу по лунной дорожке, словно по мостику...

Да какая же это ива? У нее и глаза, и волосы, и лицо так знакомы, что невольно зажмуриваешься, боясь поверить...

Зачем это, Лопатин? Не надо о ней сейчас. Мысли о женщинах слишком цепки, начни воображать — и до утра не заснешь. А полет будет долгий, ущелья тесны, скалы жестки. За тобой идет целое звено, люди на борту, и каждого ждут — здесь ждут и дома... И все же, когда засыпал, в какой-то миг, один-единственный миг, увидел и пережил все, что было с ним почти полмесяца прошлым летом, — без этого все равно он заснуть бы не смог.

Лопатин словно предчувствовал разлуку с родиной и в последний отпуск, отстав от друзей, собравшихся на Эльбрус, уехал в родное зауральское село, стоящее среди сосновых и березовых перелесков на берегу тихой речки с незамутненной водой, где в темно-прозрачных омутах еще блуждают забытые людьми видения из старых сказок. Три года он не заглядывал домой, и для сильно постаревших матери и отца настали счастливые дни — их первенец рядом. С незнаемым прежде наслаждением Лопатин косил, полол, рубил, напрашивался с колхозниками метать стога, по-взрослому приглядывался к землякам, стараясь побольше услышать и приметить.

— Ты, Петрович, ровно чужак, — заметил ему на покосе сосед, с которым в давние годы ходили они в один класс. — Помалкиваешь да поглядываешь. Сам бы порассказал, чего делается на свете белом, а то позарастали мы тут мохом, в глубинке-то.

Лопатин засмеялся:

— Зачем же ты так? Одни газеты читаем, одно радио слушаем, один телевизор смотрим, и фильмы у вас те же показывают. А мохом можно зарасти и на столичном проспекте.

— В больших-то городах, Петрович, и другое есть.

— Наверное. Да я в больших городах не чаще вашего бываю. У вас вон в каждом дворе мотоцикл или машина, дорогу к вам добрую провели, и люди вы гражданские, у вас побольше свободы.

— Оно так вроде, да ведь ты, Петрович, свет белый повидал.

— Насчет белого света вы, земляки, шибко прибедняетесь. Самый белый он здесь, посмотрите...

Лопатин повел рукой на зеленую рябь царства березняков, на облитые зноем невыкошенные поляны, излучающие медовый дух цветущего клевера, чебреца и донника, на красно-сиреневые заросли кипрея, откуда лилась стеклянно-прозрачная песня полевой овсянки, на островок степного ракитника в низине, где в развале корней, в глубокой и темной бочажине, с равномерностью человеческого сердца билась, пульсировала ледяная струя родника.

Мужики хитровато недоумевали, оглядываясь; сосед уязвил:

— Ты сам-то, Петрович, почто же подался так далеко от нашего «белого света»?

— А по... молодости. Небось и ты собирался в космонавты или хотя бы в летчики? Но вот теперь, когда уж под тридцать мне, летный стаж изрядный, служба въедается в кровь — проснешься иной раз поутру, смотришь с удивлением на свои пилотские доспехи: «Где это я, что со мной, да я ли это?» Бывает, скажешь себе: «Какой ты, Лопатин, к черту, летчик? Ты же крестьянин: тебе пашня снится, деревенская печка и звон подойника. Тебе бы на сенокос бежать, а не на полеты». Такая вот, мужики, правда жизни. Да сами знаете — служба. Надел лямку добровольно — тяни, пока сила в коленках есть. И надо же кому-то. Но отлетаюсь — ворочусь. — Помолчав, добавил: — Вы тут шибко не горюйте, что народ из деревень в города тянется. Я думаю, еще на наших глазах исполнится однажды изреченное: города опустеют, а земля наполнится. Так что ты, сосед, не прогадал.