Читаем В Германии онлайн бесплатно

1. Переходный пограничный лагерь

– Подождите, за вами придут, – сказала стюардесса, сероглазая блондинка в синей форме компании «Сибирь – Олимпиен-райзен».

Прекрасны наши женщины! Когда я их ещё увижу?

Зачем лётчики сообщили, что за мной надо прийти? Сиди теперь и жди: не выходить же самому, а то придут, а меня нет, искать начнут. Да и стюардесс задерживаю. Они бы по своим делам пошли, а приходиться сидеть, меня караулить.

Наконец появились два парня в бело-оранжевых куртках, с инвалидным креслом без боковин.

– Садитесь, прижмите локти!

Помчались так, что ветер в лицо: один поворот, другой. Не заметил, где кончился самолёт и начался аэропорт. Тревожно оглянулся: слава Богу, моя сестра Лиза не отстаёт. Вот она разница между медслужбами аэропорта у них и у нас! В Толмачёво за мной приехала дребезжащая «буханка», с двумя пенсионерками в белых халатах, подвезла к трапу – и карабкайся в самолёт как хочешь, а здесь… Три минуты, и мы уже стоим у конвейера, по которому едет багаж. Вот и наши сумки. Лиза перетаскивает их под моё крылышко. Возле меня, кроме примчавших меня парней, оказалась ещё молодая немка, блондинка, в такой же бело-оранжевой форме, невозможно толстая! Ходит, переваливаясь, телеса колышутся, но весел'a бесконечно. Сразу застрекотала с парнями, как сорока, они что-то в ответ, и захохотали втроём. А я хоть бы слово понял!

Лиза тащит последнюю дорожную сумку – самую тяжёлую.

– Возьмите тележку, – говорит толстушка, естественно по-немецки.

Лиза1 не понимает.

– Айн тележка, – переводит немка, кивая на стоящие неподалёку багажные тележки.

Непонятно, какую роль она играет среди этих двух парней, и чего они ждут.

Может, когда я освобожу их тележку? Пожалуйста, встану на костыли.

– Сейчас придёт ваш автобус, – удовлетворённо говорит толстая блондинка. – Ждите, вам объявят куда идти. Вы понимаете?

Она говорит медленно, я всё понимаю и киваю. Они уходят и тележку увозят.

Мы ждём довольно долго. Но вот приходит женщина и громко говорит по-русски:

– Прибывшие рейсом компании «Сибирь – Олимпиен-райзен», следуйте за мной на посадку в автобус.

Выходим через стеклянные двери, за которыми, но всё ещё в здании аэропорта, стоит автобус. Автобус под крышей – непривычная картина. Смотрю, где подъёмная площадка? А нету. Ладно, как-нибудь сам заберусь. А ступени высокие, такие же, как у наших автобусов.

Сели с Лизой на предпоследние сидения. Женщина объявляет: у водителя вы можете купить воду, соки, также обращайтесь к нему, если вам понадобиться остановка.

Ну всё, автобус тронулся. Едет внутри аэропорта мимо целого стада легковых автомобилей. Потолок аэропорта в нескольких сантиметрах над нами: тряхнёт автобус, и он ударится крышей. Но автобус не тряхнёт – не на чём ему подпрыгивать. Вот он вырывается наружу и вливается в поток, в реку автомобилей. Мы сидим слева – они шуруют мимо нас, как льдины в ледоход. А на соседней полосе затор, как на весенней речке. Да, внушает!

Вечереет, небо над нами густой синевы, а на западе ещё лазурное, с переходом в золотисто-розовый цвет. На границе темноты и света зажглись первые звёзды. Две из них – огромные. Я их у нас не видел. Хотя, мои скудные познания в астрономии подсказывают, что звёздное небо должно быть одинаковым и у них, и у нас. Или от широты зависит?

Автобус мчит в открытом поле. На горизонте собрались в толпу ветряные двигатели, посплетничать языками лопастей – экономные немцы даже ветру не дают пропасть.

У нас за спиной мерно журчит мужской голос:

– Я работал заведующим фермой. Совхоз у нас был огромный. Только дойных коров полторы тысячи, пятьдесят тысяч овец, да ещё гуси, утки. Хороший совхоз. Но прислали директора – дурака, какого поискать. Думал, недолго он продержится, но вот тридцать лет прошло, а он всё сидит, и до смерти будет сидеть. Двадцать лет назад построил восемь сенажных башен. Я ему сразу сказал: ничего хорошего из этого не выйдет, только денег затрата. А он: «Ты ничего не понимаешь, за сенажом будущее. По питательности – он – та же июльская трава. На сенаже зимой будем доить больше, чем летом». Я ему говорю: «Постройте одну. Если хорошо пойдёт, можно остальные достроить. Нет, отгрохал все восемь. Но загрузить успел только одну. И что вы думаете! Сенаж в ней загорелся, и она рухнула. Я ему говорю: «Ну что? Я ведь прав оказался». А он: «Я давно за тобой наблюдаю! Ты враг, ты хитрый враг! Но я тебя выведу на чистую воду».

– Да вы что! Это в наше-то время!? – послышался женский голос.

– Да, – конец семидесятых. Я ему ответил: «По грязной воде никогда не плавал, и не тебе меня выводить!». Пятьсот тысяч рублей коту под хвост, и за двадцать лет коровы ни былинки из тех башен не съели. До сих пор там хранится воздух семьдесят восьмого года. Ну, думаю, сейчас выгонят его. Ничего подобного! Чем-то он сильно начальству нравился. Деньги ему давали, не считая и не спрашивая, куда подевал.

Надо же! Какая-то фантасмагория слышать здесь в Германии «российских дел неизжитые сны»2. Я задремал под аккомпанемент рассказа заведующего фермой. Когда я проснулся, было совсем темно, и две звезды стали ниже и ярче. Мимо, закрыв их, проплыла чёрная громада католического собора со шпилями: автобус ехал по большому городу.

– Тогда его пригласили читать лекции в сельскохозяйственном институте, – продолжал журчать рассказ с заднего сидения. – И он, дурень, решил, что на самом деле учёный. Тут уж всем тошно стало. Приснится ему ночью какая-нибудь хреновина – вызывает: «Вот я набросал чертёж сеносушилки. Сделайте так, так и так». Бросили все дела. В мастерской сварили что-то похожее на большую крышу. Внутрь поставили мощный электрический вентилятор. Но, он ведь неуч – расчёты никогда не делал, да и не умел. Бандура получилась пять тонн весом, как её на место сушки доставить? Приварили колёса, пока тащили ко мне на ферму, конструкцию покорёжили. Ещё три дня ушло на ремонт. Положили сено на эту крышу, стали дуть. Мало положишь – сдувает, много – не продувает.

– Это ты, – говорит, – нарочно саботируешь! Я тебя насквозь вижу.

Потом перестройка началась, бардак, боятся некого. Он совсем распоясался: делал, что хотел. И посыпался совхоз: он со своими дружками как волки его рвали.

Когда я проснулся в следующий раз, заведующий всё ещё рассказывал:

– Подходит ко мне Маруся и говорит: «Фёдор Борисович, что же это такое! Мне надо заработать, а они весь мой комбикорм продали! А вчера перед моим носом железным штырём размахивали». Пошёл я к нему: «На ферме целая банда собралась. Примите меры, ведь убьют они кого-нибудь, вы отвечать будете». «Слушай, – говорит он мне, – ты жить хочешь?». – «Конечно хочу». – «Ну так уезжай в свою Германию, пока тебя самого не пришибли». «Идите-ка вы все к чёртовой матери, – думаю себе. – И правда прибьют, и никого не найдут, потому что в милиции все его люди». Вот и поехал.

– Да, – сказала его слушательница, и больше слов не нашла.

Очнись, Фёдор Борисович, какой совхоз, какие башни, сенаж и доярки: кругом одна Германия!

И я не в силах это осознать. Неужели это реально несётся навстречу, вспыхивая тысячами огнями, Федеративная Республика, или мне снится? Лиза тоже потрясена. Лицо у неё растерянное, ошеломлённое.

Едем уже четыре часа. В огромные окна то тьма, то яркий свет – уже глаза болят и слезятся. Устали. Когда же приедем?

Наконец автобус замедлил ход. Остановка. Шлагбаум. Свет. Какие-то люди обступили кабину, говорят с водителем. Поднялся шлагбаум – значит приехали. Автобус остановился против длинного строения, похожего на ангар. Ворота открыты. Внутри светло. Вдоль стен стеллажи, в центре стеллажи. Мы столпились, как стадо овец. Нас не пускают: ждите. А холодина страшная – ветер арктический. Я в пиджаке на одной пуговице, под ним тоненькая рубашка, ветер задувает до мозга костей. По ангару ходит мужик, разговаривает по радиотелефону. Что-то кричит: очень похож на лагерного надсмотрщика из наших военных фильмов, только овчарки не хватает. Другой немец переводит: «Вносите свой багаж». Вот и Лиза тащит наши сумки. Служитель опечатывает, наклеивает номер, даёт бирку. Кто сдал – не толпись, выходи наружу, жди.

Ну всё, багаж сдан. Идём в другое место. Какой-то служащий подгоняет мне инвалидное кресло, Лиза везёт меня вслед за толпой. Наконец мы в тепле, в большом помещении. За столом комиссия: предварительная регистрация наших документов.

В комиссии парень в белом халате – на вид лет двадцати пяти: рыжие, растрёпанные волосы, рыжая бородка-эспаньолка. Подходит ко мне:

– Я врач. Что с вами?

– У меня в детстве был полиомиелит.

– Что такое полиомиелит?

Он сражает меня своим вопросом. Жму плечами:

– Болезнь такая.

– Не знаю, нет такой болезни!

Ничего себе даёт! Пытаюсь объяснить:

– Ещё её называют детский паралич.

– Ну да, такая болезнь есть. Что вам нужно: костыли, коляска (Rollstuhl3)?

– Да, коляска нужна.

– На которой сидите, ваша и будет. Перед отъездом сдайте её в дом номер пять.

– Понял.

Потом нам объясняют, что столовая в седьмом доме, завтрак с семи до половины девятого, обед с двенадцати до двух, ужин с половины шестого до семи, а завтра в десять часов надо прийти в одиннадцатый дом для получения инструкций. Всё, мы свободны. На выходе служитель протягивают нам два пакета – сухой паёк. Лиза от него отказывается.

– Вам в третий дом, – говорит высокий молодой парень в свитере. – Я вас провожу.

Он везёт меня по безлюдным дорожкам, освещённым фонарями. Уже двенадцатый час, лагерь спит. Поворот, и перед нами двухэтажное здание с тёмными окнами, только из входной двери выливается яркий свет. По пандусу наш провожатый в момент возносит меня на трёхступенчатое крыльцо. Навстречу выходит немец с солидным брюшком – так называемый хаусмайстер, или заведующий домом. Теперь мы в его юрисдикции, а наш провожатый исчезает.

Хаусмайстер привёл нас в комнату в дальнем конце коридора. Едва он открыл дверь, заплакал ребёнок. Хаусмайстер щёлкнул включателем. Мы вошли в большую комнату с двумя широкими окнами. Слева две двухъярусные кровати. На нижней молодая, толком не проснувшаяся, брюнетка с распущенными волосами, успокаивает грудного ребёнка. У правой стены ещё одна такая же четырёхспальная конструкция. Между ней и окном односпальная кровать на колёсах, с механизмом регулировки изголовья.

Не такого я ждал от начала жизни в Германии. Наши родственники рассказывали, что их сразу поселили в отдельную квартиру со всеми удобствами. И мы в конце своей поездки из Ганновера рассчитывали на душ, чашку чая и сон в отдельной комнате.

– Да, – говорит Лиза, и на лице её написано разочарование.

– А что ещё могли ожидать люди, бросившие своих родителей! – говорю я со злостью.

Боже мой, какой я подлец! Как я мог такое сказать!? На Лизином лице написано такое горе, какого я ещё никогда не видел.

Я лёг на односпальную кровать, Лиза на одну из верхних. Я уснул почти мгновенно после более чем суточного путешествия.

Проснулся под утро. В окно светила круглая луна. Жаркая волна ужаса обрушилась на меня: что мы наделали! Невозвратно, непоправимо! Назад дороги нет. Никогда больше не будет прежней жизни, в которой были мои родные, мой дом, окружённый деревьями, книги, советские фильмы; жизнь с тем, что было мне дорого, которую, несмотря ни на что, я любил.

Лиза не спала – наверное, вообще не смогла заснуть из-за моих слов. Я раскаиваюсь, но вряд ли её утешит моё раскаяние.

В коридоре послышались первые шаги, потом голоса – третий дом просыпался. Встали и мы. Было семь часов. Пошли умываться. В коридоре уборщица домывала пол и что-то рассказывала сидящему за конторкой хаусмайстеру. Разговор у них весёлый, жизнь их прекрасна и удивительна, не то что наша.

В половине восьмого мы вышли из дома. Уже показалось солнце. Пар от дыхания. Пронизанный солнцем золотистый туман. Тёмно-зелёные листья неизвестного мне кустарника4 замёрзли, превратились в ледышки и звенят от прикосновения к ним.

Где тут столовая? Номера домов в лагере присвоены без всякого порядка, и блуждать между ними можно достаточно долго. Лиза спросила обгонявшую нас женщину. Оказалось, она тоже идёт в столовую, и мы пошли за ней. Столовая была одноэтажная с застеклённым тамбуром. Приведшая нас женщина открыла наружную дверь, затем внутреннюю, и мы очутились в обеденном зале, перед двумя рядами столов с узким проходом между ними. В конце этого лабиринта сидела немка, чей возраст я оценил лет в шестьдесят. Лиза отодвинула крайний стол, чтобы моя тележка прошла между столами:

– Der Tisch soll stehen bleiben5! – визгливо закричала немка:

Но я уже втиснулся в промежуток, а Лиза толкала Rollstuhl, расширявший проход по своему размеру. Работа немки состояла в том, что она гасила выданные нам талоны на завтраки, обеды и ужины, а лабиринт из столов был нужен ей, чтобы кто-то не проскочил мимо с непогашенным талоном. Как всякая немка, нарушителей установленного ею порядка, столовый Цербер заносила в свой чёрный эмоциональный список. Поэтому почти до конца нашего пребывания в лагере, она смотрела на нас неприязненно, и завидев, мрачнела лицом.

В огромном зале в восемь или десять длинных рядов были расставлены столы. Я подъехал к одному из них в крайнем ряду и стал терпеливо ждать, когда Лиза принесёт первый наш германский завтрак. Очередь огибала столы с трёх сторон. Через десять минут Лиза завернула перпендикулярно столам, ещё через десять двинулась вдоль дальнего ряда к раздаточной, ещё через десять принесла поднос с завтраком, состоявшим из чашки кофе с молоком, маленькой круглой булочки с пластинкой сыра, одного яйца и шайбочки маргарина с трёхкопеечную советскую монету, упакованного в фольгу. Маргарин Лиза сама не стала есть и мне не посоветовала, сославшись на исследования учёных о вреде каких-то транс-жиров.

– Если вы не будете, дайте мне, – сказала завтракавшая рядом со мной старушка, видимо, не имевшая свежих данных об опасных свойствах данного продукта. – Я жила в деревне. Там осталось двадцать человек, и автолавка приходила раз в неделю. И пенсию по три месяца задерживали. Были дни, особенно в девяносто четвёртом и девяносто пятом, когда по три дня хлеба не ела. Наголодалась.

– Да вы что! – не поверила Лиза.

– А у нас бабушка Мельникова?! Это наша соседка, – пояснил я старушке. – Она, получив пенсию, брала с собой трёх внуков (мать их в это время где-то шлындала) и отправлялась в магазин. Покупала мешок муки, килограммов пять сахара, крупу, лапшу, и они всё это тащили на санках домой, как на перовской картине «Тройка». Покупали на месяц, потому что через неделю, за пенсию можно было купить только половину этих продуктов. Они тоже не сытно жили.

Мы вышли из столовой. У входа сидело несколько кошек с блестящими кружк'aми в ушах.

– Они, наверное, здесь служат, – предположил я.