Читаем В двух битвах онлайн бесплатно
Николай Сергеевич Никольский – В двух битвах
Герой Советского Союза Николай Никольский пишет о том, что сам видел и пережил — о начальном, самом трудном периоде Великой Отечественной войны, о мужестве советских воинов, бойцов, офицеров, политработников, защищающих родную землю.
Темная летняя ночь. Ярко горят звезды. Теплый ветерок колышет кроны деревьев. С низин и болот веет прохладой...
Только что по радио передали сводку Совинформбюро. Она снова ничем не утешила. Бронированные клинья фашистских захватчиков продолжают врезаться в глубь родной земли и на юге, и на севере, и в центре. Горят села и города. Льется людская кровь. Тысячи беженцев на дорогах.
Я, задумавшись, брел по дорожке между палатками.
— Не спится? — послышался за спиной негромкий голос.
Я обернулся. Это подошел Иван Немцев. В темноте я разглядел его добродушную улыбку.
— Да, не спится, — ответил я.
С Немцевым мы учились на одном курсе. Часто обсуждали события, горячо спорили у карты, висевшей в вестибюле. Это был рослый, наделенный большой физической силой парень с горячим прямым характером. Его непосредственность всегда привлекала меня. Мы были друзьями.
Неожиданно темноту пронзили лучи прожекторов. Явственно послышался надсадный гул бомбардировщиков. Они шли на большой высоте.
— Месяц войны решили отметить, уроды, — проворчал подошедший к нам курсант Колдов.
Это происходило в Кубинке, в лагере Военно-политической академии имени В. И. Ленина, куда мы, выпускники Высшей партийной школы, посланные Центральным Комитетом партии на политическую работу в армию, приехали из Москвы.
Почти одновременно несколько фашистских хищников оказались в фокусе прожекторов. Один хорошо освещенный бомбардировщик приковал наше внимание. Как напуганный зверь, он усиленно набирал скорость и стремился выйти из кинжалов света. Но прожектористы, словно крюками, прицепились к нему. Еще секунда — и вокруг самолета рассыпались разрывы снарядов, он задымил.
— Накрылся. Ловко сработали зенитчики! — обрадовался Немцев.
А прожекторы уже подловили другой самолет, за ним сразу еще три... Артиллеристы точно накрывают их. А нарастающий гул говорит о подходе все новых и новых бомбардировщиков.
— Нахально лезут! — в сердцах бросает Колдов.
— Ничего, — вздыхает Немцев. — Недалек день, когда собьют с них наглость.
Накал событий на фронтах войны нарастал. Фашистское наступление продолжалось. Враг подошел к Ленинграду, захватил Киев, вышел на ближние подступы к столице. Но убеждение в том, что Москва выстоит, ни на минуту не оставляло нас.
В сентябре многие питомцы Высшей партийной школы уезжали на фронт. В ночь на 20 октября получил назначение начальником политотдела бригады и я. Сборы были не долги. Чемоданчик в руки — и на вокзал.
На Казанском вокзале полным-полно отъезжающих. Жены военнослужащих, дети, старики, рабочие эвакуированных заводов. Тяжело железнодорожникам. Но они, как говорится, на высоте. Несмотря на близость врага и частые налеты вражеской авиации, поезда отходят точно по расписанию. Во всем чувствовалась организованность и порядок.
Вот и мой состав. Прощай, героическая столица! Поезд увозит меня к небольшому среднеазиатскому городу, где формируется моя бригада.
На четвертые сутки я сошел с поезда. Холодный ветер резко ударил в лицо. У платформы стоял воинский эшелон. Красноармейцы выгружали повозки, походные кухни, конскую сбрую. На вокзале встретил работников политотдела. С ними на грузовой машине и приехал в город.
В тот же день в доме комбрига я встретился с комиссаром штаба бригады Иваном Степановичем Батениным. Комиссару на вид лет тридцать пять. Он собран, широк в плечах. В густых вьющихся темно-русых волосах выделялась седая прядь. Умные, выразительные глаза и резко очерченный подбородок придавали его лицу выражение энергии и воли. На груди Ивана Степановича поблескивал орден Красной Звезды.
Всматриваясь в крупные черты батенинского лица, я все больше убеждался, что где-то встречался с Иваном Степановичем, но где — вспомнить не мог. Вскоре зазуммерил телефон. Не успел заместитель комбрига закончить разговор, как с докладами явились два командира. Воспользовавшись этим, Иван Степанович подсел ко мне, и мы разговорились. Оказалось, до войны он преподавал политэкономию в Калининском пединституте, бывал в обкоме партии, иногда заходил и в обком комсомола, где я работал секретарем по пропаганде. Там мы, конечно, и видели друг друга.
В другое время, наверно, мы наговорились бы вдоволь о близком нам городе и общих знакомых. Но сейчас было не до воспоминаний. Сразу же захватила тема сегодняшнего дня. Иван Степанович приехал днем раньше, успел ознакомиться с обстановкой. Он тут же рассказал о положении дел в бригаде.
— Формирование только начинается, — вздохнул Батенин. — На пустом месте. Бригады еще нет. Человек двадцать командиров и политработников и полсотни красноармейцев из местного военкомата. Вот и все.
Возвращаясь к себе в поздний час по опустевшим улицам, я старался разобраться в своих впечатлениях. Пока все вырисовывалось смутно. Но одно было ясно: нельзя терять ни одного часа. Дело для меня, впервые назначенного на должность начальника политотдела, было во многом новое, опыта не было. Предстояло работать и учиться одновременно.
Утром в политотделе встретился с товарищами по работе. Кое-кого из них я уже видел раньше. С инструктором по информации Виктором Андреевичем Куликовым познакомился вечером, на станции. Мне пришлась по душе его непринужденная рассудительность. До призыва в армию Куликов возглавлял отдел в центральной финансовой газете.
Зашел секретарь политотдела лейтенант Чепраков. Позади него шел солдат-связист с телефонным аппаратом под мышкой и пучком проводов. Чепраков небольшого роста, узкоплечим в морском кителе. Светло-каштановые волосы, тихий, немного вкрадчивый голос.
Днем мне представился высокий подтянутый юноша, помощник начальника политотдела по комсомольской работе политрук Михаил Кутенев.
Вечером приехали мои товарищи по Высшей партийном школе — старшие политруки Немцев, Кареев и сухой, жилистым, жизнерадостный Казаков. Еще в Кубинке, когда мы говорили о наступлении гитлеровцев, он мне не раз говорил: «Сейчас фашисты нахально лезут. Но им и драпать еще придется. Рано или поздно они повторят, в другом издании конечно, и шведского короля Карла XII, и Наполеона. Распотрошим их наверняка! Бонапарт своего посла Коленкура не послушал, вторгся в Россию, а Гитлер — Бисмарка. А эти люди знали русских. И здорово знали! Вот не сойти мне с этого места, получится именно так!»
Казаков направился к месту формирования отдельного противотанкового дивизиона, куда он был назначен комиссаром. Кареев ушел на политработу в роту подвоза. Немцев — старшим инструктором по агитации и пропаганде.
Через несколько дней с кораблей Каспийского, Черного и Балтийского морей прибыло пополнение. На вокзале состоялся митинг. Одним из выступавших был главстаршина Хмара.
— В гражданскую матросы не раз дрались на суше. Получалось. И неплохо! — говорил он с задором., — Сам Ленин не раз хвалил нашего брата. Ленин! Понимаете! — И он потряс указательным пальцем над головой. — Значит, здорово действовали! Матросы, если хотите знать, помогли партии отстоять молодую Советскую власть. Что ж, и мы в грязь лицом не ударим! Подучимся, конечно. А там уж будем давать дрозда этой гитлеровской швали. Правильно я говорю?
— Пра-виль-но! — загудели матросы.
С митинга люди расходились с хорошим настроением. Шутили, смеялись. И, понятно, сознавали: впереди напряженная учеба, нужно использовать каждую минуту на подготовку к боям. Были, конечно, и вздохи по морю. Что ж... море есть море.
Вскоре прибыл и командир бригады — высокий, широкоплечий грузин. Большими черными глазами ощупал мое лицо и, крепко пожав руку, отрекомендовался:
— Капитан первого ранга Сухиашвили, командир бригады.
Новый комбриг держался довольно официально. Больше спрашивал и слушал. Его интересовало, сколько имеется коммунистов, комсомольцев, много ли и откуда приехали политработники, кем укомплектовывается политотдел. Как бы вскользь, мимоходом Константин Давыдович спросил о моей прошлой работе. Послушав меня, рассказал и о себе. В стрелковых частях он впервые. В свое время учился в гимназии, лет пятнадцать назад окончил Высшее военно-морское училище имени Фрунзе, четыре года плавал на Балтике, а затем был переведен на Черное море, на крейсер «Красный Кавказ», вначале артиллерийским начальником, позже — старшим помощником командира крейсера. На этом корабле под командованием Н. Г. Кузнецова он плавал в Турцию, Италию, Грецию. За год до войны Сухиашвили назначили начальником Бакинского высшего военно-морского училища.
Командирами взводов, рот, батарей стали у нас выпускники Высшего военно-морского училища имени Фрунзе. Бригада получила способных офицеров. Широкая подготовка, высокая культура, хорошая физическая натренированность позволили фрунзенцам быстро сориентироваться в новых условиях.
Бригада комплектовалась в сжатые сроки. Эшелоны с вооружением, техникой, вещевым имуществом шли один за другим. С нескрываемым нежеланием моряки расставались со своей формой. Командование учло их настроение. Им были оставлены бескозырки, тельняшки, а некоторым счастливцам и бушлаты.
Однажды утром ко мне в комнату вошел быстрым, энергичным шагом невысокий тучный человек в морской форме.
— Дивизионный комиссар Муравьев, — хрипловато сказал он, протягивая пухлую руку. — Военком бригады. Будем работать вместе. Доложите все данные о личном составе. Как выдерживаете график комплектования? Деловые качества командного состава, состояние дисциплины...
Мои ответы Анатолий Алексеевич слушал внимательно. Когда говорилось о недостатках и упущениях в работе, делал пометки в своем крохотном блокнотике и тут же уточнял звание, фамилию виновника. Иногда во время доклада Муравьев поднимался, прохаживался по комнате. Внимание его не слабело, иногда жестом руки он приостанавливал меня, задавал вопросы по отдельным фактам, просил уточнения. В разговоре он воздерживался от резких суждений или категорических заключений. Однако по постановке вопросов, репликам, многочисленным замечаниям я почувствовал, что у комиссара есть опыт, хватка, умение не распыляться, а сосредоточивать внимание на главном.
— Так, так. Значит, график поступления людей, оружия и транспорта стал нарушаться. Плохо! Очень плохо. Сегодня же к 20 часам подготовьте шифровку в адрес члена Военного совета округа. Попросим вмешаться. Да и самим надо быть поживее На раскачку времени нет. Дорог каждый час.
Получилось, как и предвидел дивизионный комиссар: много времени на сколачивание подразделений и обучение людей нам не дали. В начале декабря бригада получила приказ грузиться. Объявили направление — на Вологду, место выгрузки не указали.
Дня за три до погрузки прибыл на должность начальника штаба майор Кульков. При его пятидесяти годах выглядел он довольно молодцевато: хорошо сложен, подтянут. В движениях манере держать себя, говорить и слушать собеседника чувствовалась уверенность, знание дела. Сразу запомнилось его лицо серые, умные, с лукавинкой глаза, с сеткой мелких морщинок вокруг них, в уголках глаз словно притаилась чуть заметная ироническая усмешка. В жестах, в негромком, плавном, размеренном голосе, в скупых, неторопливых движениях просматривался незаурядный характер и немалая доля здорового оптимизма. По специальности он был танкист, последнее время командовал батальоном в военном училище и заочно учился в военной академии. Михаил Михайлович довольно быстро освоился с обстановкой и на второй же день взял в штабе бразды правления в свои руки. Мы вскоре ощутили это на работе всех звеньев управления и особенно на погрузке и отправке эшелонов бригады на фронт.
...Декабрь перевалил на вторую половину. В Подмосковье, в районах Тулы и Калинина не прекращались кровопролитные бои. Продолжалось наступление нашей армии. Эшелоны бригады двигались к фронту быстро. Вскоре мы вдруг оказались под Москвой, на станции Люблино. Здесь и выгрузились, остановились до особого распоряжения.
В конце декабря бригаду подняли по тревоге. Пешим порядком двинулись на фронт. В районе Нахабина вошли в состав 2-го гвардейского корпуса. Однако здесь долго не задержались, так как корпус получил приказ на передислокацию. Моряки снова погрузились в эшелоны и взяли курс на север.
Когда эшелоны шли по Октябрьской дороге, место нашего назначения почти ни у кого не вызывало сомнения: едем на Ленинградский фронт. Но мы ошиблись. Ставка Верховного Главнокомандования перебазировала 1-й и 2-й гвардейские корпуса для нанесения удара во фланг отходящей вражеской группы армий «Центр», на Северо-Западный фронт. Уже к вечеру того же дня эшелон, в котором находилось командование бригады, прибыл в Калинин.
Из города лишь три дня назад были изгнаны гитлеровцы, и нашим глазам предстала жуткая картина варварства, зверств и разрушений. Центральная часть города была сожжена. Многие постройки взорваны. Разрушены фабрики, уничтожен театр, архитектурные памятники...
Каким-то чудом сохранился дом, в котором жил комиссар штаба Батенин. Мы зашли туда. Квартира Батенина оказалась разграбленной и опустошенной. На полу валялись лишь мелкие предметы домашнего обихода да кое-какие книги...
На подходе к вокзалу мы догнали группу моряков нашей бригады, которая осматривала город. Хмурые, суровые, шагали моряки. В глазах их были гнев и ненависть.
Эшелоны бригады выгрузились на станции Бологое и направились к Валдаю.
Перед выездом из Бологого Михаил Михайлович Кульков задержал меня.
— Картина проясняется, Андрей Сергеевич, — сказал он. — Воевать начнем где-то в районе Старой Руссы. Участок фронта не легкий, но инициатива и здесь в руках наших войск. В помощь политотдельцам я направил в каждую часть по одному офицеру штаба. А больше не могу.
На этом наш разговор и закончился. Приближались боевые действия.
К началу января 1942 года обстановка на Западном направлении заметно улучшилась для Красной Армии. Войска Калининского и Западного фронтов в ходе зимнего контрнаступления гигантскими клещами охватили вражескую группу армий «Центр». Равенство в силах не позволяло советскому командованию медлить и требовало максимально оперативного сосредоточения войск на узких участках и развития наступления. Только решительные наши действия могли помешать врагу закрепиться и отсидеться до весны.
