Читаем В дерзновенном полете онлайн бесплатно

Машину пора сажать.

Ясно, что «Красина» теперь уже не найти, — слишком сильный туман навалился на этот район. Несколько раз самолет, меняя курс, прошел над тем местом, где должен, по расчету, находиться ледокол, — ничего.

Борис догадывался, как волнуются сейчас на судне: полуголые кочегары шуруют у топок, чтобы дать дымок погуще, с мостика непрерывно запускают ракеты, жгут на льду костер… Но такой туман не прошибешь ни ракетами, ни дымом. Извечный враг полярника туман…

И нет связи вот уже больше двух часов. А горючего осталось всего минут на 90 полета. Но дело даже не в этом. Нужно во что бы то ни стало и как можно быстрее сообщить на корабль координаты группы Мальмгрена. Когда ее увидели на ледяном конусообразном островке, успели передать всего несколько слов, да и то нет уверенности, что их приняли там, на «Красине». Во всяком случае, квитанции на прием Алексеев не получил. А это сейчас важнее всего. Ведь о группе Мальмгрена ровно сорок дней нет никаких известий, ее давно считают погибшей. И продовольствие у отважного шведа и его товарищей, по всем расчетам, кончилось несколько дней назад.

Нужно садиться. Но куда сядешь в этом подлом тумане?

Долго искать «Красина» в здешних местах рискованно. Это ведь район Семи Островов с их многочисленными скалистыми вершинами. На небольшой высоте и зацепиться за какую-нибудь из них недолго.

Чухновский взял курс на мыс Платен. «Сядем на береговой припай, — решил он. — И лед поровней, и в случае подвижки — берег всегда рядом».

Насколько можно разглядеть, внизу что-то подходящее. Передал экипажу:

— Идем на посадку!

Каждый проверил ремни крепления, снял, как водится, летные очки.

Самолет пошел вниз.

Свет мягкий, рассеянный, теней нет. Такое освещение сглаживает все неровности, торосы почти неразличимы.

Вот лыжи касаются льда. Легкий толчок. Пока все нормально. Небольшая пробежка. Впереди возникает что-то вроде порога, прикрытого снегом. Машину резко встряхивает. Но инерция еще движет ее вперед. А перед самым носом появляются невысокие торосы. Их теперь не минуешь. На одном из них сильно подбрасывает вверх, и тут же самолет мягко опускается и замирает. А винты левого и правого мотора бьют о лед, и осколки пропеллеров брызгами разлетаются по сторонам.

Что-то случилось с шасси: фюзеляж самолета оказался на льду. Чухновский и Страубе уже на снегу осматривают машину. Выбираются из кабины Шелагин и Алексеев.

Сам самолет цел. Но нужно менять крайние винты, шасси и лыжи. Это только с приходом «Красина». Там есть запасные.

— Ледокол придет, и наш «медведь» еще полетает, — говорит Чухновский.

Последним из самолета выбирается громоздкий здоровяк Вильгельм Блувштейн. Он еще не разобрался в обстановке:

— Где же «Красин»? — вопрошает кинооператор.

— Там же, где и был, когда мы вылетали, — отвечает командир. — Если его сдрейфовало, то очень ненамного.

— Но я его не вижу, — не унимается Вилли.

Экипаж заливается смехом. Видно, неугомонный Анатолий Алексеев опять разыграл своего простодушного соседа по кабине.

— Нет, Вильгельм, — говорит Чухновский, — «Красина» мы не увидим отсюда и в самый ясный день.

Блувштейн продолжает недоумевать.

— Отставить! — Чухновский становится серьезным. — Досмеемся потом. Алексеев, Андрей и Блувштейн, быстренько развертывайте радиостанцию. Сейчас это — главное. А мы, Джонни, — обращается он к Георгию Страубе, второму пилоту, — давайте посмотрим, куда это нас занесло и каков лед.

Все делается споро.

С помощью кинооператорской треноги растягивается антенна. Шелагин вытаскивает из самолета радиостанцию. Пробует бензиновый моторчик, питающий рацию. Вроде бы все в порядке. Алексеев, нацепив наушники, с некоторой робостью, столь необычной для него, берется за радиотелеграфный ключ.

Как многое сейчас зависит от этого самого обыкновенного ключа! Протянется в эфире ниточка к ледоколу — и вновь обретет силы могучий корабль, узнав, что впереди него последний и к тому же неширокий барьер трехметрового льда, а за ним разреженные ледяные поля, потом чистая вода. Группа Мальмгрена уже через несколько часов сможет получить помощь. А не будет этой ниточки связи — и самого Чухновского с его ребятами не скоро удастся разыскать.

Чухновский и Страубе уже вернулись из своей недолгой разведки и молча стоят рядом.

— «Красин» РКК! «Красин» РКК! — отбивает Алексеев позывные ледокола.

1 час 10 минут: Уже наступило 11 июля. Прошло почти семь часов после вылета «красного медведя».

Счастливая улыбка озаряет лицо Алексеева:

— Есть связь!

Чухновский начинает диктовать свою знаменитую радиограмму:

Пройдут считанные минуты — и радиограмма окажется в ночной Москве, на рабочем столе Иосифа Станиславовича Уншлихта, председателя Советского комитета по спасению экспедиции Нобиле. Экипаж ледокола начнет готовиться к своему решающему ледовому штурму.

Пройдут часы, и радиоволны, телеграфные провода, телефонные звонки разнесут ошеломляющую новость по всему свету. На первых страницах газет рядом с фотографией Мальмгрена замелькает на всех языках фамилия Чухновского и последняя строчка его радиограммы: «Считаю необходимым «Красину» срочно идти спасать Мальмгрена».

Имя Чухновского, известное прежде лишь авиаторам военно-воздушных сил нашей страны да не очень тогда широкому кругу полярников, станет известным всему миру, и современники по праву назовут его лучшим и благороднейшим пилотом планеты…

Летчиком Борис Чухновский стал в октябрьские дни 1917 года, имея девятнадцать с половиной лет от роду.

Именно в октябрьские дни…

В Петрограде шли бои. Ведомые ленинской партией, рабочие, солдаты, красногвардейцы брали власть. А учащиеся Гутуевской школы военно-морской авиации, находившиеся в то время в Ораниенбауме, за штурвалами самолетов сдавали свои выпускные экзамены.

Возможно, покажется странным, даже неправдоподобным, но каких-либо бурных событий в школе в те дни не происходило. Наверное, потому, что в подавляющем своем большинстве учлеты, инструкторы, не говоря уже об аэродромном персонале, колебаний не испытывали и сразу стали на сторону народной власти.

Дорога Бориса в авиацию была естественной для него и почти прямой, как естественно и то, что он стал одним из первых военных летчиков Советской страны.

Дорога в авиацию… Точнее сказать — в морскую авиацию. Именно в ней соединились две стихии, которые всегда влекли его, — море и воздушный океан.

Началось с моря.

Отец Бориса, ученый-лесовод, естественник, закончив Петербургский лесной институт, работал некоторое время на закреплении песков в Алешках, в низовье Днепра, потом служил по лесному департаменту Министерства земледелия в Петербурге. Здесь и родился 9 апреля 1898 года Борис, второй сын в семье. Первый, Всеволод, был годом старше.

Вскоре семья переехала в Гатчину. Здесь четырех лет Борис остался без матери.

Отец все внимание перенес на сыновей. Будучи человеком широко образованным, он сам занимался с ними, готовил их к поступлению в реальное училище.

Шла русско-японская война со всеми ее драматическими событиями, обороной Порт-Артура, Цусимским боем. Иллюстрированные журналы заполнились бесконечными изображениями военных кораблей и морских сражений. Несколько позже с помощью друзей отца Борису довелось побывать на ледоколе «Ермак» и даже на одной из первых русских подводных лодок.

Море заполонило душу. Зрело решение стать моряком.

Отличной школой для Бориса стало Гатчинское реальное училище, прежде всего благодаря двум наставникам — словеснику Павлу Васильевичу Мудролюбову и особенно учителю-естественнику Федору Назаровичу Красикову. Великолепным педагогом был Красиков. Свободомыслящий человек, атеист, он участвовал в нелегальных маевках, на одну из которых привел и Бориса вместе с другими реалистами.

В 1908–1909 годах мир узнал о полетах Блерио. Братья увлеклись сооружением воздушных моделей. С начала 1911 года в Гатчине открылся отдел воздухоплавательной школы, ставший впоследствии военной авиационной школой. Завелись знакомства среди молодых авиаторов. В июле 1915 года Борис вместе с летчиком Азанчеевым впервые поднялся в воздух. Летели на «Фармане-7», примитивном по нынешним понятиям аппарате, «летающей этажерке», как говорили тогда, на котором и пилот и пассажир — оба открыты потоку воздуха. Аэроплан держался хорошо. Полет проходил ранним утром, когда еще нет восходящих потоков воздуха и машина идет ровно.

Эта устойчивость самолета и упругость воздуха оказались самыми сильными впечатлениями воздушного крещения Бориса. И навсегда въелся «авиационный дух» — запах горелой касторки, — на ней тогда работали моторы.

Летал Борис и с другими летчиками. Ко времени окончания реального училища в 1916 году он безоговорочно решил стать летчиком. Однако пришлось уступить настоянию отца и в марте 1917 года поступить в Морской корпус. Но очень скоро, буквально через несколько недель, вместе с группой слушателей Борис отправился в Гутуевскую школу морских летчиков. Она находилась в самом Петрограде, на острове Гутуев, на стрелке между Морским каналом и Невой.

Вот так и соединились для Чухновского две стихии — воздух и вода.

Учение было нелегким. День, вернее сутки, загружались до отказа. Летали рано утром или поздно вечером, когда воздух наиболее спокоен, без больших возмущений. Днем занимались теорией, которая в основном сводилась к изучению материальной части, ремонтировали эту материальную часть. В короткие ночи заправляли самолеты бензином. Спали мало, четыре-пять часов. Питались чуть ли не впроголодь.

И вот что удивительно. За короткое время начального этапа обучения — с мая по август, когда состоялся первый самостоятельный вылет, — Борис избавился от своего туберкулеза.

Дело в том, что в январе 1917 года он сильно переболел «испанкой», как тогда называли одну из разновидностей гриппа. «Испанка» перешла в туберкулез, к которому Борис имел наследственное предрасположение. И в Морской корпус, и в летную школу он поступал с начавшимся уже туберкулезом.

Но радость, что мечта его осуществилась, занятие любимым делом, отличное настроение человека, добившегося своего, навсегда излечили Бориса.

В послефевральские дни инструкторы в летной школе менялись часто. С первыми тремя из них Борису не очень повезло. Но потом он попал в руки Ивана Ивановича Погосского. Это был замечательный во всех отношениях человек. Он закончил Императорское высшее техническое училище в Москве (теперь МВТУ имени Н. Баумана). Потом стал блестящим летчиком. Даже соперничал в смысле техники пилотирования с самыми признанными в то время асами.

Погосский тоже обратил внимание на своего одаренного ученика. Они стали друзьями. И их не раз еще сводила судьба — ив годы гражданской войны, и позже.

2 августа 1917 года Чухновский совершил свой первый самостоятельный вылет.

Курс обучения завершался в Ораниенбаумской летной школе.

Здесь в октябре 1917 года были сданы выпускные экзамены.

В начале декабря 1917 года Ораниенбаумскую летную школу переводят в Нижний Новгород. Летчик Чухновский остается в Ораниенбауме какое-то время с обслуживающим персоналом и своим механиком.

В те же дни, когда летная школа перебрасывалась в Нижний, в Ораниенбауме началось формирование дивизиона морской авиации. Его организатором и командиром становится Чухновский. Вместе с прибывшими в Ораниенбаум для тренировок летчиками Волковым и Шлатером он перегоняет с завода Щетинина новые «М-9» — летающие лодки известного тогда конструктора Дмитрия Григоровича.

Одна из первых операций ораниенбаумских авиаторов — участие в спасении судов Балтийского флота.

Часть российского флота с давних пор базировалась в Ревеле (ныне Таллин). Когда 18 февраля 1918 года началось вероломное наступление войск германского кайзера, моряки под прикрытием крейсеров вывели отсюда корабли в Гельсингфорс — главную базу флота. 3 марта в Брест-Литовске был подписан мирный договор с Германией. По этому договору Советская Россия обязывалась перевести корабли из баз на финском побережье в свои порты или разоружить их. Подписывая договор, немцы надеялись, что флот, скованный льдами, станет их легкой добычей.

Действительно, море покрыто льдом. Многие корабли нуждаются в ремонте. Не хватает личного состава. Топливо на исходе. И все-таки ценой невероятных усилий моряки спасают флот. В марте — апреле 1918 года состоялся тот самый небывалый ледовый поход, во время которого через льды из Гельсингфорса в Кронштадт пробились-таки 236 кораблей — основная часть флота.

В разведке обстановки на летающей лодке «М-9» участвовал и Чухновский. То была его первая ледовая разведка и едва ли не самая памятная.