Читаем В День Победы онлайн бесплатно

Гости расселись, где кому нравилось: на стульях, на кухонных табуретках, на гостином диване, к которому был придвинут праздничный стол, а сам Егор Крылов — на почетном месте, во главе стола, лицом к приоткрытой балконной двери. Сначала Крыловы смотрели военный парад на площади, а к шести вечера встретили дома гостей.

Егор вырядился сегодня в свой редко надеваемый пиджак, к которому были прикреплены награды (среди медалей одна «За боевые заслуги», другая «За отвагу», третья «За взятие Кенигсберга»; орденов он удостоился четырех: Красного Знамени, Красной Звезды и двух Славы — II и III степеней). Накануне Крылов сходил в городскую баню и напарился с веником, жгучим сухим паром от воды, выплескиваемой черпаком на накаленные булыжники; дома тайком от сына и снохи распечатал на кухне «маленькую» и выпил рюмку: как положено после бани.

Пока рассаживались и двигали стульями, слышались оживленные голоса, не очень натуральные восклицания и малозначащие фразы, свойственные первым минутам знакомства присутствующих. До этого гости жались по углам, знакомые меж собой разговаривали, одинокие переминались с ноги на ногу и довольно натянуто улыбались, часть ребят курила на балконе, и слабый запах табачного дыма упрямо тянулся в помещение. Теперь за праздничным столом, который был накрыт скатертью, заставлен вином, закусками и хрустальными рюмками, установилась относительная тишина. С улицы веяло прохладой; в чьем-то окне мягко играла радиола: «Соловьи, соловьи…»

Взгляды гостей обратились к сыну Егора Осиповича, к Петру; он поднялся, позвенел ножиком по бутылке с вином и приготовился сказать тост. Рюмки были наполнены. Петр обвел всех глазами. Это был рослый молодой мужчина, с мальчишескими вихрами на голове, по виду покладистый и простодушный. Он стоял, прислонившись к ребру стола и немного согнувшись. Его миловидная, пухленькая и, кажется, довольно властная жена Татьяна сидела рядом и насмешливо посматривала на мужа. Молодые супруги могли чувствовать себя нынче вольными птицами, ибо отвели своего маленького ребенка к престарелой теще Петра, которая сама из-за болезни ног пойти в гости к Крыловым не решилась.

— В этот день сперва выпьем за тех, кто не вернулся с полей войны, — сказал Петр, краснея от важности. — Почтим их память вставанием. Чокаться нельзя.

Все поднялись, молча выпили.

Следующий тост «за победу» предложил один из товарищей Петра, черноволосый усатый парень в красном джемпере, а потом — опять Петр. Глядя на отца с любовью, он сказал:

— Теперь за моего батю. Он всю войну провоевал. В одном бою четыре немецких танка подбил. Выпьем, друзья, за солдата Егора Осиповича Крылова! Хай ему живется сто лет! Ну, за тебя, батя! Желаю здоровья и всего такого!..

Крылов-старший охотно выпил, закусил и начал смотреть на молодежь. Ему было шестьдесят с небольшим лет, и каждого из присутствующих он возрастом превосходил вдвое. Немного спиртного, что он употребил, несколько разморило Егора, придало ему блаженства, ласковости, душевной слабости, и он, улыбаясь с готовой пролиться негорькой слезой, благодарно и отечески думал: «Эх, ребятки вы, ребятки! Хорошие вы, молодые! Люблю я вас всех!..»

Гости становились общительнее и веселее. Товарищи Петра начали снимать с себя пиджаки и вешать на спинки стульев, ослаблять узлы галстуков, ближе придвигаться к своим подругам и даже, пока еще неуверенно, обнимать их одной рукой. Все раскраснелись, некоторые покрылись капельками здорового пота, все светились к улыбались, розовогубые, со свежими щеками и редкими несуровыми морщинками.

Петр, сам продолжая есть с большим аппетитом, поднимал голову от тарелки и, спохватившись, говорил отцу:

— Ты закусывай, закусывай! А то захмелеешь быстро! Кушай как следует! И вообще!.. Твой ведь праздник!

При этом округлял глаза и вкладывал в слова много чувства.

— Да я уже поел, — отвечал Егор Крылов умиротворенно и расслабленно. — Больше вроде не хочу.

— Чтобы не офонареть, — заметил один из гостей, флегматичный парень с толстыми губами, — чтобы не офонареть, говорю, надо перед тем, как водку пить, съесть двести грамм сливочного масла. Тогда хоть четверть.

— Зачем же масло есть? — спросил Егор Осипович с улыбкой. — Чего ж вино зря переводить?

— Нет, ты ешь, батя, ешь! — настаивал Петр. — Смотри, а то больше не дам выпить! Шучу, конечно!.. Молодец ты у меня! Любим мы тебя с Таней! Давай поцелуемся!.. Только ты ешь! Хочешь, салату положу? Таня, подвинь салат!

— Давайте, папаша, я вам сама положу, — ласково произнесла жена Петра, приподнимаясь и протягивая руку, уже разгоряченная вином, такая интересная в своем новом цветастом платье, волнисто завитая, но Егор мягко остановил ее и ответил:

— Нет, ребятки, покуда не хочу. Благодарствую.

Он видел, что все меньше привлекает к себе внимание молодежи, но не сердился, ибо понимал естественность того обстоятельства, что молодые есть молодые, у них, что ни говори, свои интересы, и если старикам в День Победы подчас хочется плакать, то это вовсе не значит, что надо склонять к тому же и молодых. Гости уже вовсю болтали о посторонних предметах. Парни курили, стараясь не ронять пепел на пол и на белую скатерть, однако стряхивали его не только в пепельницы, но и в опустошенные тарелки. Егор Крылов все улыбался чему-то. Бывший солдат-артиллерист сидел, отодвинувшись от стола, ссутулившись, сложив крест-накрест на коленях тяжелые руки. Он был невелик ростом и худощав. В его зачесанных назад волосах еще мало светилось седины, но волосы стали редкие и тоненькие — так и хочется назвать их волосиками. Лицо у Крылова-старшего своим выражением походило на лицо Иванушки-дурачка, героя русских сказок: в нем затаилось простодушное, но вместе с тем хитроватое выражение, над легко складывающимся в улыбку ртом располагался аляповатый нос, теперь, в этих летах, дряблый, с черными точками. А вот щеки были хотя и морщинистые, но по-юному розовые. Поверх белой, настиранной снохой рубашки, у Егора Осиповича висел жидкий галстучек «селедка».

— Музыку бы, — оказал он.

Тотчас все обернулись к нему, захлопали в ладоши и весело закричали:

— Музыку! Музыку!

— Спеть бы хорошую песню, — сказал Егор, улыбаясь. — «Налейте в солдатскую кружку свои боевые сто грамм». Вот такую бы песню-то спеть.

Слов никто не помнил, мелодию тоже знали нетвердо, но вообще ее слышали. Среди гостей был гитарист, белобрысый серьезный парень с усами «под запорожца», с перстнем на пальце. Он неплохо подобрал мелодию. Егор сипловато, с удовольствием запел. Гости старались ему подтягивать: «Гитару возьми, струну подтяни…»

Когда Егор спел, он вытер платком пот с лица, засмеялся и сказал:

— Теперь сплясать бы. «Русского».

— «Барыню»! «Барыню»! — закричала молодежь, которая хотя сама и крайне редко исполняет эту пляску, но, к счастью, знает о ее существовании.

— Нет, «русского»! — перекричал всех Петр, поднявшись с места. — Батя хочет плясать «русского»! Он знает, что ему делать! Сегодня что хочет, то и делает! Его праздник! «Русского» умеешь? — обратился он к гитаристу.

Тот, видимо, предпочитал мало говорить и, кивнув важно и немного снисходительно, взял нужные аккорды.

— Что «барыня», что «русского», — оказал Крылов-старший. — Один шут. Погоди, сейчас пиджак только сниму. Давно, вообще-то, не плясал. Может, уже не получится.

— У тебя, батя, получится! — убежденно произнес Петр, похлопывая отца по плечу. — Ты четыре немецких танка подбил! Наверное, не фунт изюму! У тебя все получится!

— То танк, а то «русского», — ответил Егор. — Это, Петя, не одно и то же.

Сняв пиджак, он вышел на середину комнаты. Гитарист продолжал не спеша щипать струны. На ногах у Егора Осиповича были черные ботинки, на которых ссадины и потертые места он старательно закрасил гуталином. Крылов топнул ногой, ударил ладонь об ладонь, затем хлопнул себя по груди, по коленкам. Парень заиграл сосредоточенно, приловчился к тому, как двигался Егор. Сперва Егор Осипович перебирал ногами довольно вяло, затем поживее. Вместе с ним стала плясать бойкая черноглазая и румяная девушка, и старик начал расходиться. Он плясал и вприсядку и выделывал всякие известные ему коленца, отстукивал каблуками дробь и крутился вокруг партнерши. Егор Осипович дышал все труднее, сбивался с темпа, хотя гости и сын со снохой воодушевляли его, хлопая в ладоши. Наконец гитарист прекратил играть и, сморщившись, стал дуть на палец. Девушка, смеясь, отошла к столу, а Крылов, у которого рубаха взмокла между лопатками и побледнело лицо, почти без сил опустился на стул.

— Давно не плясал, — произнес он, переводя дух, улыбаясь сконфуженно и удовлетворенно. — Аж мокрый весь.

— Ну! Так, батя, нельзя! Так сердце можно сорвать! — сказал ему укоризненно Петр, суетясь вокруг отца. — Может, водички глотнешь?

— Нет, не надо. Уже ничего. Прошло… Сердце у меня еще хорошее. Годы, конечно, и то, что вина выпил… оно все-таки тоже сказывается…

После того как молодые люди кончили восторгаться им и кричать в его честь «ура», они запели под гитару что-то громогласное и забавное, но чуждое Егору Осиповичу. Он добродушно слушал, пристукивал ногой, а по окончании песни сказал гитаристу:

— Нет, вашей музыки я не знаю.

— Не понравилось, что ли?

— Исполняете вы неплохо, — тактично заметил Крылов. — Но я вашей музыки не знаю.

Жена Петра кинулась к радиоле, установленной возле стены на ножках, положила на диск пластинку, и зазвучала эстрадная музыка. Молодежь начала танцевать упоенно, с энергичными телодвижениями, а Егор Осипович остался с гитаристом. Ему очень захотелось с кем-нибудь сердечно поговорить, рассказать о своем фронтовом прошлом, о боях и о погибших друзьях-товарищах, о том, как самолично подбил из артиллерийского орудия четыре танка. Сыну и снохе он не раз про свой подвиг рассказывал, и им его уже надоело слушать. Гитарист неожиданно завел разговор сам. Поглядывая на танцующих, он спросил:

— Правда, что ли, будто вы подбили четыре танка?

С трудом сдерживая себя, Егор как бы неохотно произнес:

— Да… Всяко бывало… Оно в тот раз как получилось: я их, по сути дела, со страху долбанул.

— Как это — со страху? — недоверчиво сказал гитарист. — Четыре танка — со страху?

— Со страху! — воскликнул Егор, увлекаясь. — Ей-богу! Ну, сам посуди! Я сперва побежать хотел! А нет, думаю, танки меня из пулеметов в спину расстреляют! Думаю: если из пушки буду по ним палить, шанс все-таки есть, а как побегу — все, кранты! Я один в тот раз у орудия остался. Весь расчет убило. Наводчик Гайнатуллин, татарин по национальности, тот еще был живой, корчился, а старший сержант Рудаков и заряжающий Игнатьев уже померли. Я был подносчиком снарядов. Такой меня взял страх!..

Но тут к гитаристу приблизилась та бойкая черноглазая девушка и потянула его танцевать. Парень поднялся, отдал Егору Осиповичу гитару и развел руками, затем произнес:

— Не обижайтесь. Извините. Сейчас только станцую, и еще поговорим.

Егор, оставшись один, мотнул головой и усмехнулся. От нечего делать он стал тренькать на гитаре, на одной струне, приблизив глаза к грифу, чтобы лучше было видно, где нажимать.

К нему подсел сын Петр. Он помахал ладонью перед своим вспотевшим лицом, оттянул и потряс рубашку на груди, потом, обняв отца за плечо и ласково глядя, произнес:

— Ну как, батя? Все путем? Молодец ты у меня! Молодец!

— Вы у меня тоже молодцы, — тепло отвечал довольный Егор Осипович, — Посмотреть приятно. Молодые, счастливые… Мать бы ожила, увидела тебя с Таней. Внука бы на руках подержала. Поглядела бы она теперь на вас…

— Да, батя! Это точно! Правильно ты говоришь! Очень верно!

— Скучаю я по ней, Петя, — признался Егор. — Иной раз сильно скучаю. Вот сейчас гляжу на тебя, а сам про нее вспомнил, мать вижу. Ты лицом очень похож на мать. Подожди… грустно мне вдруг сделалось. Не заплакать бы, чего доброго…

— Ну, это ты зря, батя! Зря! Это ты напрасно! Тебе плакать нельзя! Особенно в такой день! Может, спляшешь по-нашему? Еще разок тряхнешь стариной? У тебя получится! Только так, чтобы сердце не сорвать!

— Нет, сынок, — ответил Егор. — Я вашей музыки не знаю. Пойду, пожалуй, пройдусь. Проветрюсь. Вы не обращайте на меня внимания. Гуляйте себе. Вы молодые — и гуляйте, как душа требует.

— А ты на нас не обижаешься? — спросил Петр.

— Да нет! Что ты, сынок! За что мне на вас обижаться?

— Ну, тогда добро! — сказал Петр. — Добро! Держи пять! Конечно, тебе с нами не интересно! Я это очень хорошо понимаю! У нас свои интересы, а у тебя свои! Ты к дяде Ване сходи! Вам с ним будет интересно! Ну, батя, посошок на дорожку! На, я тебе налил! Балалайку-то поставь сюда! Поехали!

— Посошок? — произнес в раздумье Егор Осипович, прислоняя гитару к стулу. — Пожалуй, можно.

— Ты, батя, только ешь, ешь!.. Закусывай как следует!..

«Дядя Ваня», доводившийся Егору родным братом, проживал в другом конце города. Они не раз уговаривались отметить День Победы вместе, но их встреча расстраивалась из-за самого Ивана Осиповича. Во время войны он служил матросом эсминца, воевал иа Севере и с тех пор хранил бескозырку, тельняшку, суконную форменку с фронтовыми наградами, флотские «клёши» и ремень с бляхой. В День Победы, облачившись во все это, он почему-то усаживался на пол, а не за стол, стелил газетку, ставил стакан с вином, кое-какую еду и говорил:

— Имею право.

Жена Ксения осторожно корила Ивана Осиповича — лишь за то, что из-за него они нарушили обещание и не пошли в гости к Егору. Потом Иван засовывал руки в карманы и в полной форме матроса Военно-Морского Флота ходил за супругой, втягивая в плечи голову, манерничая и напевая:

Жена Ксения смеялась и говорила:

— Пой не пой, а все равно больше не получишь.

Вспомнив теперь обо всем этом, Егор усмехнулся про себя и стал собираться. Он надел на голову летнюю шляпу, раскрыл дверь и, точно выброшенный из квартиры громко звучавшей танцевальной музыкой, спустился по лестнице, выйдя из подъезда, на минуту задержался возле своего дома, глубоко вздохнул и стал слушать, как радиола, поставленная где-то на подоконник, играет военную песню, до слез волнующую, создающую наплыв воспоминаний:

Жаль было Егору, когда эту песню заглушила другая радиола, из которой внезапно рявкнул заграничный ансамбль.