Читаем Узелок Святогора онлайн бесплатно

В биографии поколения, кому сегодня за сорок лет, если не определяющую, то все же огромную роль играет причастность наших судеб к тяжелым испытаниям, выпавшим на долю советского народа в годы Великой Отечественной войны. По Белоруссии война прокатилась, сминая, калеча людские судьбы, но одновременно как бы проверяя их на прочность и на излом.

Народ наш выстоял, сохранил себя вплоть до самых глубинных проявлений национального самосознания, и не только сохранил, но как бы обрел новую силу духа и нравственной высоты. Веками катились войны по нашей земле, пытаясь уничтожить все живое на ней, и веками белорусы вновь и вновь отстаивали право, жить и трудиться на своем поле, строить новые хаты на старом пепелище и созидать сокровища культуры вместо загубленных войной… Да, война всегда горе, всегда ужас и страх — мы знаем это хорошо, хотя и родились после войны и ее не видели. С детства я помню людей, потерявших всех близких: женщин, не верящих похоронкам на детей или мужа; детей, напряженно ждущих, что отыщутся потерянные во время эвакуации или бомбежки родители; стариков, чья жизнь продлевалась сверхчеловеческим усилием с том, чтобы помочь внукам, заменить им погибших родителей. Но этот внутренний трагизм (нал напрятан, словно бы заткан в канву повседневной жизни с ее заботами, пафосом обновления и только в какие-то особые моменты прорывался вовне, иногда даже не поступком, а словом, жестом, интонацией, к которым дети всегда чутки, а мы, детдомовские, наверно, были чутки в особенности.

И вместе с тем люди вокруг, как правило, были отзывчивы к чужой беде, пытались брать на себя заботу о других и часть общей беды. К нам часто приезжали шефы, приезжали также люди, желающие усыновить или удочерить чужого ребенка, и это бывало порой трогательно, а порой трагично. Если исходить из крылатой фразы: «Все мы родом из детства», то из своего детства я вынесла, кроме трагических моментов, постоянное ощущение человеческой доброты вокруг, а еще — чувство гармонии мира, которая может быть нарушена, даже вроде и забыта на какой-то определенный отрезок жизни, но которая обязательно будет восстановлена, пусть даже в отдаленном будущем.

Мы всегда ощущали себя детьми страны, которая не даст нас в обиду никому, и это чувство было очень сильным. Может, и мотню из-за этого обостренного чувства справедливости, которым был как бы пропитан весь наш коллектив, в детдоме оставались работать в основном люди, любящие детей и отдающие им часть своей жизни. Их доброта спасла нас, но многие из наших воспитательниц так и не устроили свои судьбы, всецело занятые судьбами своих подопечных.

Оберегая нас как свое будущее, легли на огромных полях сражений, иногда даже не успев себя по-настоящему ощутить отцами, родители многих из моих ровесников. Нас вырастила страна, выделяя в трудные послевоенные годы все самое лучшее, отдавая нам первые места в институтах, техникумах, училищах. И весь этот огромный долг добра — за нами, его можно, наверное, выплатить только всей жизнью.

Как реализуем мы его сегодня в жизни, в работе, в наших детях, в отношениях между собой? Этот вопрос задает себе, наверное, не один писатель нашего поколения.

Мы живем в одном обществе, связаны друг с другом множеством самых разных нитей. Зло, сотворенное на одном конце любой такой нити, отзовется, болью ударит по чьему-то сердцу, а возможно, и по судьбе и, как волна, пойдет дальше. А когда-то найдет, пусть даже через годы, своего создателя — древние ведь недаром так верили в закон возмездия.

В наше время особое значение приобретает ответственность за свои поступки, активность в борьбе со Злом — и в плане чисто житейском, и в более широком; мы ведь все живем здесь, па Земле, уже такой маленькой и беззащитной перед человеком…

Зло может надевать на себя разные обличья, и иногда бедой может обернуться даже простая пассивность, непротивление ему. И показать это, бороться за наше общее дело — мир на Земле и за наше будущее, свободное от страха и угроз, — одна из задач сегодняшней литературы. Как решать ее конкретно, какими средствами — это должен решать для себя каждый писатель, решать всегда, в каждом новом произведении. В связи с этим мне хочется вспомнить одну из белорусских легенд.

Нашел как-то пастушок скрипку. Так пела она, что никто не мог остаться равнодушным, любое сердце могла перевернуть эта скрипка. Сделал ее чародей из дерева, а на дереве этом когда-то повесился молодой хлопец, у которого пан забрал его любимую, и потому могла она петь только грустные мелодии. Долго играл на ней хозяин, но как-то, рассердившись, несмотря на сопротивление скрипки, силой стал играть на ней другие, танцевальные мелодии. И — исчез волшебный дар скрипки, не смогла она больше играть и трогать людские сердца…

Наверное, каждый из тех, кто пробует создавать художественные произведения, должен найти себя, свою тональность, свою тему и мелодию. Только тогда сможет он сказать миру то, что способен сказать только он. Нет, наверное, большего счастья, чем в конце концов найти себя и сказать миру то, что действительно можешь сказать только ты один.

Ольга Ипатова

Небо казалось низким и ребристым, будто чья-то гигантская рука налепила на нем серые полосы пластилина, густые, жидкие, с потеками. Мелкая изморозь покрыла окна; в классе было непривычно тихо, только равномерно, как прялка, гудел голос Анфисы Павловны, преподавательницы географии. Веня Рыжик задумчиво смотрела в окно — там, на верхушке старого, потрескавшегося от старости дуба, слабо колыхались остатки листвы. Она знала, что этот дуб был посажен знаменитой польской писательницей Элизой Ожешко, и казалось невероятным, что еще оставался живой свидетель эпохи, которая в ее сознании не многим отличалась от того времени, когда по земле ходили мамонты и динозавры…

Из задумчивости ее вывел шепот сзади:

— Пика, передай Стасе!

Она обернулась, взяла записочку и, перегнувшись через парту, протянула руку с бумажкой…

— Рыжик!

Веня вздрогнула: географичка шла к ней, преисполненная негодования, укоризненно качая увенчанной седыми пушистыми волосами головой.

— Что вы там держите? Сейчас же покажите!

Сбоку прошелестел сочувственный голос:

— Чего ждешь? В рот!

От неожиданности она сунула грязную бумажонку в рот и судорожно прожевала.

Географичка остановилась. Все замерли. Было слышно в тишине, как чавкает комком бумаги Веня.

— Кто передал записку, а? — Анфиса Павловна суровым взглядом обвела класс. — Молчите? Все равно узнаю! А вы, Рыжик, выйдите из класса. Вам нужно отдохнуть после такого подвига.

Веня встает из-за парты, идет к выходу и слышит, как смеется самый высокий и сильный из хлопцев, Валерка Антоник.

— Партизанка, ха-ха! Точно как на допросе, в рот! Сжевала — и никаких следов! Ха-ха-ха!

Венино сердце бьется чаще и болезненней: злосчастную записку передал ей не кто другой, как сосед Валерки по парте и его кумир Герман Ковальский. «Валеркин властелин» — так говорят про него все интернатовские, и, значит, па Валерке тоже лежит частичка той вины, за которую ее выгоняют из класса… Но опа не оглядывается, сутулясь, стыдясь своего роста, идет к выходу, противная масса во рту вызывает у нее тошноту, так что она ужо почти бежит. Оказавшись за дверями, Веня бросается к жестяной урне, что стоит в углу коридора, — а после, отплевываясь, вытирая ладони замусоленным платочком, садится на подоконник.

Отсюда, со второго этажа, хорошо видна темная полоса дороги, которая ведет от школы к интернату. Ночью выпал снег: белые его пятна плавятся на крышах невысоких домов, стекая вниз тонкими струйками воды. На дороге снег уже весь вытоптан. Недалеко отсюда Балтика, и это от нее ползут густые влажные туманы. Она смягчает морозы, принося взамен дожди, мокрый снег, который забивается в пощербленные проемы, что смотрят, словно бойницы, из стен серых приземистых домов. Улочки в городе узкие, им по нескольку столетий, и каждая машина может обдать пешеходов с головы до ног грязными холодными брызгами.

Вене не хочется выходить на улицу. Не хочется идти домой, в интернат, хотя география у них — последний урок. Но что, если история с запиской не кончится изгнанием Вени, а пойдет дальше? Анфиса Павловна не из тех, кто отступает от своего слова, раз уж она пообещала, что узнает, кто послал записку и к кому, то будет добиваться своего любой ценой. А Веня, ясно, не уступит— лаской еще могла бы что-то выведать у нее Анфиса, угрозами — никогда! Думает она о Валеркином смехе: это он вместе с Германом открещивался и от Вени, и от записки. Но, может, сама Стася признается, что записку Герман писал ей, и отведет грозу от Вени?

Веня терпеливо ждет конца урока, сидя на подоконнике и плечом уткнувшись в серое неприветливое окно.

Слышно, как по водосточной трубе, толкаясь и словно огрызаясь друг на друга, несутся куски льда, выскакивают наружу и с грохотом рассыпаются по тротуару. Ползут минуты, серые и ленивые, как и весь сегодняшний день, и Веня мысленно начинает разговаривать сама с собой, оправдываясь и возмущаясь…

Сидела себе спокойно, никого не трогала, и вот на тебе — вызвала гнев Анфисы. Конечно, ей теперь придется молчать, нельзя выдавать эту влюбленную парочку, которой вздумалось перебрасываться записками на уроках, хотя видятся они с утра и до вечера!

Обида все больше и больше охватывает Веню. И когда звенит звонок, она спрыгивает с подоконника, собираясь с силами для решительного разговора. Вот с журналом под мышкой выходит из класса Анфиса. Ожгла Веню взглядом, отвернулась и побежала дальше, мелькая темными чулками. Вместе с Катей Лагун торопливо проходит мимо Стася Заболоцкая, и вид у нее совершенно безмятежный, так что Веня как-то не осмеливается к ней приблизиться. Идут мимо близнецы Колотушки — обе кругленькие, быстрые, бросают на ходу: «Не горюй, Венька!» Вот наконец из класса выходят Герман и Валерка. Валерка что-то доказывает Герману на ходу, а тот, видно, слушает вполуха, и высокомерно блестят его очки, которые ему прислали родители, уехавшие за границу, — тонкие, в узенькой, похожей на золотую оправе. Веня преграждает им дорогу.

— Герман! Ты… — От возмущения и обиды она не находит сразу нужных слов. — Ты знаешь… знаешь, что у меня последнее предупреждение? Мне Анфиса давно говорила, что если у меня будут тройки или выговоры, то я не поеду со всеми в Ленинград на каникулы! А тут вы со своей запиской!

— Ну что делать, что делать? — разводит руками Герман. — Ну, не съездишь теперь — после соберешься.

— Как это — после?!

— Вот так — после! — включается в разговор Валерки. Он издевательски жмурит глаза: — Зачем ты нам нужна в Ленинграде? Кому ты там нужна?

— Как кому?! — теряется от этой наглости Веня.

— Ну да — кому? — дразнит Валерка.

— Веня, не волнуйся, — говорит Герман. — Поедешь после окончания школы. Отдохнешь здесь без нас, в строю но будешь ходить, как все мы…

Это звучит как оскорбление. Все знают, что Веня давно и упорно мечтает попасть в Эрмитаж. Эта мечта с такой силой завладела ею, что в последнее время Веня стала регулярно учить уроки, почти забросив любимое дело, которому отдается самозабвенно, всей душой, — рисование. Она рисует всюду и на всем — где доведется. Вот и сейчас Герман незаметно скосил глаза на подоконник там вполне могла появиться очередная карикатура, ни которые Венька мастер. Она уже однажды нарисовала на него карикатуру — над рисунком смеялся весь класс, и Герман не забыл той своей обиды. Потому он и не удержался сейчас от торжествующих интонаций. Лицо у Вени побелело, губы задрожали:

— Так вы… вы ничего не скажете Анфисе?

— Мы? — удивляется Герман. — А зачем?

— Как зачем? Почему я должна за вас отвечать?

— Кому-то же надо отвечать, — усмехается Валерий. — Пойми, ведь не меня же поймали — тебя. Ты не смогла сделать довольно простого дела.

— А Стася? — задает Веня последний, глупый, как она сама понимает, вопрос.

— А что Стася? — пожимает плечами Герман. — Ее ты вообще не впутывай сюда. Если бы погорела Стася…

— То в поездку не взяли бы ее!.. — договаривает Веня.

— Может быть. Но Стасе «гореть» нельзя.

— А мне можно?

— Тебе можно.

— Почему?

— Потому что тебе Анфиса простит. Посмотришь, она никому ничего не скажет.

По глазам друзей Веня видит, что они чего-то недоговаривают, но именно это, недоговоренное, и придает их глазам усмешливый блеск и уверенность в том, что все, о чем здесь толкуется, — непреложная истина.

— Почему это Стасе она не простит?

— Ой, не могу! — вздыхает Герман. — Валерка, я не могу с нею говорить. Скажи ты ей всю правду, раз она так настаивает.

— Потому, — насмешливо блестя глазами, но сохраняя на лице серьезность, говорит Валерка, — что ты не Прижит Бардо, потому тебя и любит географичка. Она же, глядя на тебя, душой отдыхает, Пика, что не одна она такая страшненькая… Ну что, все еще не понимаешь?

Веня наконец понимает. Но обида эта такая неожиданная, несправедливая, что она, задохнувшись, словно ее ударили в солнечное сплетение, молчит и только смотрит на губы Валерки. Его губы шевелятся — может быть, он произносит и другие обидные слова так же спокойно, словно объясняет урок другу-однокласснику, может быть, только она этого не слышит…

Ребята отворачиваются и собираются уйти.

— Нет, вы подождите! — Веня хватает уходящего Германа за полу пиджака. — Ты ведь знаешь… так же нельзя!

Ей не верится, что разговор, на который она возлагала такие надежды, закончен. Никто не будет ни в чем признаваться, а для нее поездка в Ленинград закрыта. За что?

Но Герман спокойно отводит ее руку.

— Ну и когти! Как у гарпии! — спокойно бросает он, и хлопцы уходят, пересмеиваясь, как будто не существует на свете никакой Вени Рыжик с ее проблемами.

И она вдруг понимает, что слова ничего не значат. До этих ребят ей не достучаться. Единственное, что она сейчас может сделать, это отвернуться к стене и заплакать. Она плачет, только так тихо, что Яна, которая подошла к ней, некоторое время не замечает ее слез и весело выпаливает:

— Ну ты, Венька, и правда как партизанка на допросе! И не противно было жевать грязную бумажку?

Веня оборачивается к ней, и подруга тотчас меняет голос:

— Ой, Венька, милая, не плачь! Анфиса же тебя любит, посмотришь, она ничего никому не скажет. Да и знает она, кто кому записку писал, она так на Германа посмотрели, так посмотрела!..