Читаем Успех онлайн бесплатно

АНАТОЛИЙ БОРИСОВИЧ ГРЕБНЕВ (родился в 1923 году) работал в молодежной периодической печати, а после окончания ГИТИСа выступал в газетах «Советское искусство» и «Советская культура» как очеркист и театральный критик. Первая работа в кино — сценарий фильма «Ждите писем» (Свердловская киностудия, режиссер Ю. Карасик, 1960 г.). По сценариям Анатолия Гребнева, посвященным проблемам современности, созданы фильмы «Июльский дождь», «Дикая собака динго», «Два воскресенья», «Разбудите Мухина», «Переступи порог», «Визит вежливости», «Старые стены», «Дневник директора школы», «Вы мне писали…», «Утренний обход», «Путешествие в другой город». А. Гребнев — один из авторов сценария многосерийного телевизионного фильма «Карл Маркс. Молодые годы» (режиссер Л. Кулиджанов). Заслуженный деятель искусств РСФСР.

Фильм по литературному сценарию Анатолия Гребнева «Успех» готовится к постановке на киностудии «Ленфильм».

В дневной час по пустому театральному фойе прогуливался человек. Неспешная походка и непричастный взгляд, каким он рассматривал фотографии па стенах, выдавали в нем человека из публики, постороннего, и кто-то проходивший мимо сказал: «Вы ждете кого-нибудь?».

Фотографии на стенах были портретами актеров. Смеющиеся, задумчивые, самоуглубленные: в профиль, фас и три четверти; вероятно, более молодые, чем в жизни, вероятно, такие, какими казались сами себе и хотели казаться нам, — все они вместе составляли труппу этого театра.

В зале, куда затем направился приезжий, шла репетиция. Группа актеров, расположившись полукругом на сцене, распевала куплеты под аккомпанемент двух гитар. Куплеты были шуточного содержания, актерский полукруг перемещался в танце, совершая обороты лицом к центру сцены, где находился сейчас пустой стул. Несомненно, речь шла о юбилее. «Мы одну мечту лелеем — все идти за вами вслед и поздравить с юбилеем через восемьдесят лет», — пели на сцене. И, конечно же, пустой стул был предполагаемым местом именинника-юбиляра, вокруг которого и разворачивались события. Судя по стихам, место это принадлежало женщине. «Вы ничуть не стали старше, объясните, в чем секрет, — так мы скажем юбилярше через восемьдесят лет»… Итак, репетировался юбилей.

Вслед за куплетами предполагалась, очевидно, какая-то другая часть веселого представления. Стоявшие полукругом рассеялись по сцене: началась обычная репетиционная суета — определяли место, где кому стоять; некий молодой человек хлопал в ладоши, призывая: «Внимание, товарищи!». Потом он же позвал: «Зинаида Николаевна!». Все, кто был на сцене, стали аплодировать. И тогда вышла из-за кулисы женщина и раскланялась.

Это и была Зинаида Николаевна, будущая юбилярша. На ней был сейчас кожаный пиджачок и брюки, никак не вязавшиеся с церемонией юбилея. Но и аплодисменты па сцене были репетицией будущих аплодисментов, и поклоны тоже были будущими; совершив их вчерне, Зинаида Николаевна, чем-то недовольная, сделала замечания партнерам и тут же принялась их переставлять. Молодой человек, распоряжавшийся здесь до нее, стоял в это время у рампы, лицом к залу, где он кого-то высмотрел в полутьме. В зале, в конце его, в задних рядах, сидел в одиночестве приезжий.

— Кто это там? Вижу знакомые контуры… Ты, Геннадий?

Никто не отозвался.

— А ну-ка, дайте свет в зал!

Дали свет. Приезжий сидел в своем девятнадцатом ряду молча.

— Ну, конечно! — обрадовался молодой человек. — Позвольте вам представить. Геннадий Фетисов, не знаю, как по отчеству. Наш новый режиссер!

Приезжий неловко привстал, сделав что-то вроде поклона. Это был, в общем-то, обычный малый, каких немало в столицах, а теперь уже и в областных городах, — в джинсах непонятного срока службы с ремнем на бедрах, в кожаной курточке, лот что-нибудь около тридцати или, вернее, за тридцать, с лицом скорее грубым, чем утонченным, без видимых признаков принадлежности к какой-либо определенной профессии или среде. Между тем, это был режиссер, и сейчас все смотрели на него, а старый его приятель уже спускался со сцены в зал — здороваться…

Театр принадлежал областному центру, старому русскому городу, улицы которого еще хранили отчасти свой первоначальный облик, хотя и пестрели новомодными вывесками — «Салют», «Планета», «Чудесница», «Космос»… Геннадий Фетисов шел в сопровождении приятеля, поглядывая по сторонам. Был тихий день осени, неподвижно стояли деревья, шуршали троллейбусы. Приятель вел Геннадия, поддерживая его за локоть, словно тот мог отстать или заблудиться.

— Видишь, город симпатичный. Пойдем к тебе или ко мне?

— Ко мне.

— Город, я говорю, симпатичный, — объяснял приятель. — Парк здесь замечательный. Река, пароходы… Девушки, между прочим, первый сорт. Ты как насчет этого?.. В общем, жить можно… Главный наш режиссер собирается на заслуженный отдых, тебе говорили, наверно. Так что дорога свободна, есть, конечно, свои подводные рифы, но и то лучше, чем прозябать в Москве. Ты, я думаю, понял уже…

Геннадий Фетисов молчал. Олег Зуев — так звали приятеля — продолжал монолог, время от времени, впрочем, прерываясь, поскольку, будто в подтверждение его слов, им встречались по пути безусловно красивые девушки.

— Что касается меня, — говорил он, — то я пока что вполне доволен, работы хватает, увидишь меня в спектаклях. Опять же местное телевидение, радио. Так что не бойсь, проживем… А ты почему, собственно говоря, в гостинице, есть же общежитие у театра…

— Так пока решил, — сказал Геннадий. — Слушай, а что это за актриса, которую вы чествуете?

— Так это Арсеньсва Зинаида Николаевна. Ты слышал, наверно. Наша народная, депутат и все такое, в общем, хозяйка… Вот делаем ей сейчас творческий вечер по случаю круглой даты, цифра не афишируется… Нам — сюда, если в гостиницу…

В гостинице, в лифте, оказались две девушки, и опять симпатичные, и обе смотрели на Олега, не иначе, узнали его.

— Узнают, — подтвердил Олег, когда вышли из лифта. — Это тоже, между прочим, свойство провинции… У нас Зинаида Николаевна не любит никуда выезжать. Долго думали: почему? Даже Москвой ее не соблазнишь. А потому что, оказывается, там ее не знают. А ей без этого не жизнь…

Фетисов открыл ключом номер. Вошли. И тут Олег замолчал. То, что он увидел, произвело на него впечатление: комната, за ней другая — спальня с двумя кроватями, с дверью, ведущей в ванную.

— Ого! Ты даешь! — заметил он, подробно обследовав все помещения. — И телевизор никак цветной… Ты тут не один, что ли?

— Один.

— Это что, театр тебе оплачивает?

— Да нет.

— А как же ты?

— Вот так.

Олег еще прошелся по комнате, заметил портфель на полу возле письмен-лого стола, журнальчик на столе, книгу — том Чехова.

— Ты ничего не рассказываешь о своих планах, — сказал он, уже несколько сменив тон. — Что собираешься ставить? Есть уже наметки?

— Так, приблизительно.

— Чехова? — Олег подержал в руках том.

— Возможно… Знаешь, я всю жизнь прожил в тесноте. Общежитие и тому подобное. Так что это у меня своего рода слабость — апартаменты, — признался вдруг Геннадий. — Поживу пока…

— Слушай, тебя как по отчеству? — спросил Олег.

— Максимович. А тебя?

— Петрович… Будем по отчеству, да? — Как хочешь.

— Ну что, обедать?

— Нет. Спать.

— Будешь спать?

— Да, — сказал Геннадий.

Олег поднялся.

— Ну хорошо. — И еще замешкался, но Геннадий, гю-видимому, не собирался его задерживать. — А вечером что? Может, зайдешь после спектакля?

— Может быть.

— Так тебе адрес оставить?

— Оставь.

Олег вырвал листок из блокнота.

— Спасибо. Хорошо, — кивнул дружелюбно Геннадий, отпуская его.

Оставшись в одиночестве, он сразу снял трубку телефона.

— Алло! Как отсюда в Москву позвонить? Восемь, ноль и что еще? Хорошо.

Он набрал номер, подождал.

— Мама! — позвал он громко. — Слышишь меня? Все хорошо. Ты как себя чувствуешь? А что с глазами? Ты не сиди у телевизора, слышишь, выключи ты его, дай отдых глазам. У меня все нормально, мамочка. Город хороший. Река, пароходы… Я тебе буду звонить, ладно? Писать не буду…

Актеры — в масках, в ботфортах, со шпагами — изображали сказочных персонажей. Зал смеялся, шумел, ревел от удовольствия. Шел утренник…

И те же актеры смотрели на нас, как и прежде, с портретов в фойе — пожилые и молодые, с остановившимися выражениями глубокомыслия, беспечности, улыбками и взглядами… Двое в пустом фойе — Геннадий Фетисов и его спутник, пожилой, барственного вида мужчина, Николай Александрович Винокуров, главный режиссер театра, как мы вскоре поймем, обозревали галерею, переходя от портрета к портрету.

— Зуев Олег, личность вам знакомая, приятель, если не ошибаюсь…

— Да, это мой товарищ, — подтвердил Геннадий. — А что он за актер?

— Актер умный. Живой. Может сыграть у вас Треплева, если вы намерены ставить «Чайку»… А вот вам. кстати, и Аркадина. Наша Зинаида Николаевна. Лучшей Аркадиной вы не найдете… — И дальше: — Это наша молодежь. Вот нам Нина Заречная, если желаете… Вот еще одна Нина. Эта несколько холодней, но, как видите, хороша, да? Вот пам Маша…

Вот вам Тригорин один, вот другой. Это Платонов Павел Афанасьевич. Артист, который сыграет вам все… Посмотрите его в спектаклях! Кстати! — Николай Александрович поднял палец. — Народ обидчивый, вы учтите. В последнее время почему-то особенно. Эпоха юбилеев, что ли. Так что — осторожно! Будут спрашивать ваши впечатления — говорите: «Да-да, интересно. Что-то больше понравилось, что-то меньше.» Испытанный прием!

Пошли дальше. Николай Александрович продолжал свои напутствия:

— Каждому театру, как известно, отпущен свой срок: двадцать лет. Нашему театру сто пятьдесят. Вы меня поняли… Кого-то из этих милых женщин надо вам запять по причинам, так сказать, гуманитарным. Вот эту — особенно. Ей год до пенсии, занятость небольшая. И вот этого актера. Это наш Владислав Петрович. Прямо скажем, не Качалов. Но что-то надо ему дать. Это в ваших интересах.

— Почему?

— Это муж пашей Зинаиды Николаевны.

— Понятно.

— А что делать, голубчик, куда от этого денешься. Я, правда, не знаю ваших тайных намерений. Хотите ли вы остаться у нас или это, так сказать, трамплин? — Николай Александрович посмотрел ласково на Геннадия. — И вообще, что вы за человек — принадлежите ли вы жизни или искусству? Вопрос не праздный… Кстати, вы мнительны или нет?

— Не знаю, — отвечал с улыбкой Геннадий.

— Я вам сразу скажу… — Они стояли теперь в тесной актерской раздевалке, у служебного входа, и Николай Александрович неторопливо, со вкусом надевал перед зеркалом плащ. — Жрать я вас не собираюсь, даже в случае вашего успеха.

Еще лет десять назад я бы за себя в этом плане не поручился. Но теперь, милый Геннадий Максимович, — так, кажется? — теперь я смотрю па вещи по-другому и собрался, как вы знаете, на заслуженный отдых, хотя от роду имею всего шестьдесят два года. Два года, как видите, пересидел… — Он двинулся к выходу, у самой двери задержался, королевским жестом пропуская вперед Геннадия. — Вы, кстати, как насчет ходьбы? Любите ходить? Этак километров на двадцать. Мой ежедневный минимум. Приглашаю. Нет ничего лучше, можете мне поверить… Так что, дорогой Геннадий Максимович, мне от вас ничего не нужно. Если поднимете театр на недосягаемую высоту, буду только рад. Советы мои поэтому вполне бескорыстны… Будьте дипломатом, если умеете… Вот, пожалуйста, два наших молодца! Что, антракт?

— Да, Николай Александрович! — Два актера, только что со сцены, в ботфортах, в плащах, наспех накинутых поверх театральных костюмов, устремились по улице, через дорогу, к находившемуся там стеклянному заведению.

Николай Александрович смотрел им вслед.

— Когда-то считалось невозможным появиться актеру в публике, если он занят в спектакле. Но сейчас уже трудно определить, где актеры, а где публика, они, так сказать, смешались в нечто одно, и если вы это поймете…

— Я попробую, — сказал Геннадий.

Начались репетиции.

Актеры с тетрадками расположились на пустой сцене, на стульях, расставленных полукругом, и здесь же поставлен был столик с лампой — для режиссера, но Геннадий за ним почти не сидел — ходил, иногда присаживался на какой-нибудь свободный стул, где придется.

Чеховский Треплев готовил свой домашний спектакль, ждал Нину Заречную, волновался. Олег Зуев читал по тетрадке:

— «Поднимем занавес ровно в половине девятого, когда взойдет луна… Если

Заречная опоздает, то, конечно, пропадет весь эффект. Пора бы уж ей быть. Отец и мачеха стерегут ее…»

— Вот с этого места: «Любит — не любит», — предложил Геннадий. — Дайте реплику ему.

Девушка-помреж прочла:

— «Ты вообразил, что твоя пьеса не нравится матери, и уже волнуешься и все. Успокойся, мать тебя обожает».

— «Любит — не любит, любит — не любит», — произнес Олег.

— Погоди, не торопись, — поднялся Геннадий. — «Мать тебя обожает». Смешно! Ты-то знаешь, что это не так…

Все это слушали молча, с тетрадками на коленях, дожидаясь своей очереди, исполнители других ролей, и среди них — Арсеньева Зинаида Николаевна. Лицо ее выражало покорное терпение. Рядом с ней сидела молодая актриса, одна из тех, чьи фотографии демонстрировал Геннадию умудренный Николай Александрович: «Эта несколько холодней, но, как видите, хороша». Актриса была действительно хороша собой; холодность тоже присутствовала и в данном случае относилась к репетиции и режиссеру: обе актрисы, как, впрочем, и остальные, внимали происходящему с терпеливо-скучающими лицами экзаменаторов…

Одно из лиц было, однако, добрее, на нем был свет благожелательности и внимания. Но, вероятно, в каждой экзаменационной комиссии находится человек, готовый ободрить или подсказать. В данном случае это был актер на роль Тригорина, Павел Афанасьевич Платонов, тот самый, который, по уверению главрежа, может сыграть все. С ним сидела худенькая некрасивая женщина лет тридцати, его жена, тоже с тетрадкой — ролью Маши…

— «Видишь, моя мать меня не любит, — говорил Треплев — Олег Зуев. — Еще бы! Ей хочется жить, любить, носить светлые кофточки, а мне уже двадцать пять лет, и я постоянно напоминаю ей, что она уже немолода… Она знает также, что я не признаю театра. Она любит театр, ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, современный театр — это рутина, предрассудок…»

— «Без театра нельзя», — подала реплику девушка-помреж.

— «Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно». Смотрю на часы, — добавил Олег.

— Смотришь на часы. Она опаздывает… Вы что-то сказали? — встрепенулся Геннадий, услышав реплику одной из женщин — то ли Зинаиды Николаевны, то ли ее очаровательной соседки.

— Нет, — сказала соседка.

— Встаньте, пожалуйста, подойдите.

— Мне… подойти?

— Да, пожалуйста… Алла, как вас по отчеству? С вашего выхода! Какой там текст?

— Он говорит: «Я слышу шаги… Я без нее жить не могу…» — прочла девушка-помреж.

— «Я без нее жить не могу…» — повторил Зуев.

— Встань, не бойся! — обратился к Зуеву Геннадий. — «Я без нее жить не могу!» Услышал ее шаги! Алла, где вы там?

— Что, будем строить мизансцену? — спросила Алла.