Читаем Усмешка Авиценны онлайн бесплатно

Время, как незримый художник, скрупулезно выписывает на полотне жизни каждый штрих, оставляя за собой следы радости и горечи, света и тени, надежды и страха. В этой сложной пьесе под светом софитов скрываются деформации и трещины, вызванные постоянной, бескомпромиссной борьбой за признание и любовь, а за яркими сценами – минуты душераздирающего отчаяния, в котором все мечты рассыпаются, словно старая, потемневшая от времени картина. В этом мире, где успех и слава ослепляют, таятся глубины, о которых не догадываются даже самые преданные поклонники.

Любовь Петровна безучастно смотрела в окно, когда в гримерку бесшумно вошел Петр Вельяминов – «супруг» по фильму «Скворец и Лира». Актриса не пошевелилась, словно ей было безразлично, кто в момент глубоких раздумий нарушил ее одиночество.

Такое с ней в последнее время происходило нередко. За рамками кино и театра ее жизнь совсем не доставляла ей радости. В этой скрытой от сторонних глаз ипостаси она чувствовала, что существует впустую: с отвращением выскабливала себя из тягучей, как расплавленная ириска, повседневности, убегала в никуда и возвращалась вновь на круги своя только на съемочной площадке.

– Что-то случилось? – актер остановился сзади, искоса наблюдая за ней в сверкающее лампочками зеркало гримерки.

Любовь Орлова ничего не ответила, только едва заметно покивала, давая понять, что слышит его и отнюдь не гонит прочь.

– Я отвратительна! – вдруг обреченно прошептала актриса, голос ее предательски дрогнул; она слегка наклонила голову, по всей видимости, стараясь унять подступившие к горлу слезы.

В ответ сценический «муж» рассмеялся, негромко и мягко, чтобы невзначай не обидеть великую актрису. Подошел сбоку, попытался утешительно коснуться ее, но Любовь Петровна повела плечом, давая понять, что желает сохранить дистанцию.

Вельяминов не сдавался: говорил о том, что на ее настроении сказывается усталость, что непременно все они отдохнут, едва закончат съемки фильма, и «уйдут в подполье», подобно киношной чете советских разведчиков Грековых…

– Этот фильм не должен выйти, – прервала его вдохновенную тираду «жена» по фильму. – Я отвратительна! – снова повторила она, уже не скрывая слез. – Для меня кончилось «потом», страшным и невыносимым становится «завтра»!

Вельяминов нахмурился, подумал о том, что знали все в съемочной группе. Любовь Петровна Орлова переживала за свой возраст: на момент съемок ей уже исполнился 71 год, а в картине приходилось воплощать образ молодой разведчицы.

Он помнил ее триумфальное восхождение, безупречную красоту, которая ослепляла и заставляла зрителей поверить в сказку на экране. Но теперь… Теперь даже умелые руки гримеров, колдовавшие над ее лицом, не могли полностью скрыть бег времени. Лицо, когда-то сияющее жизнью, под слоем грима казалось маской, неестественно гладкой, за которой таилась непреходящая усталость.

Петр Вельяминов видел ее переживания, мимолетные тени тревоги, мелькавшие в глазах, когда она смотрела на отснятые кадры. Звезда, привыкшая купаться в овациях, осознавала, что былой феерический блеск тускнеет, словно догоревшая свеча. С каждой морщинкой, с каждым неловким движением, ускользала былое величие, уносимая безжалостной рекой времени, в бездну Леты. И это, безусловно, терзало ее сердце, наполняло его горечью утраты и страхом перед надвигающимся забвением.

А ведь много-много лет назад никто и помыслить не мог, что за блистательным образом Любови Орловой, за ее заразительным смехом и озорным взглядом стоял искусный скульптор – ее второй муж, гениальный кинорежиссер Григорий Александров. Он, словно Пигмалион, лепил из живого материала свою Галатею, создавая не просто актрису, а икону, мечту, советскую Марлен Дитрих.

Орлова, блистающая на экране в лихом цилиндре из «Веселых ребят», вызывала непритворный восторг и умиление. Никто из советских зрителей не замечал тонких ниточек, связывающих этот образ с далеким и недосягаемым «Голубым ангелом» – немецкой кинолентой, вышедшей в 1930 году, за четыре года до «Веселых ребят». Никто не подозревал о других, мимолетных, но мастерски воссозданных сценах, заимствованных из классической мировой киноклассики.

В те годы, в мире, отрезанном от Запада железным занавесом, имя Марлен Дитрих звучало как шепот из чужого сна. Советская публика, поглощенная фильмами о трудовых подвигах и светлом будущем, не имела даже ни малейшего представления о ее роковой красоте и трагической грации. Лишь избранные, те, кто обитал в высоких кабинетах политики и искусства, пользовались привилегией узреть отблески западного великолепия. В стенах Управления кинематографии, что скромно ютилось в тихом Гнездниковском переулке Москвы, для них разворачивались шедевры мирового кинематографа, словно тайные обряды, призванные удовлетворить эстетический голод элиты. Мир, недоступный остальным, мерцал на черно-белом экране, напоминая о другом, возможно, несбыточном рае. И там, в полумраке зала, Александров, возможно, украдкой наблюдал за реакцией знатоков, наслаждаясь своим триумфом – рождением советской звезды, сияющей сквозь преграды идеологии и времени…

– Все будет хорошо, – только и нашел, что сказать Петр Вельяминов, промолчав, когда в ответ Орлова неожиданно расплакалась. – Да что же с вами происходит такое, Любовь Петровна!..

– Потом узнаешь, – прозвучал всем знакомый бархат Григория Васильевича Александрова (сценарист и режиссер-постановщик фильма «Скворец и Лира»). Его появление в гримерке актрисы означало, что всем остальным здесь уже не место.

Вельяминов кивнул и молча удалился. Не знал он тогда, что уже на тот момент звезда советского экрана, обладательница 16 государственных наград и премий, исполнительница главных ролей двух десятков фильмов, некоторые из которых пополнили золотую коллекцию мирового кинематографа, страдала смертельным недугом.

Тень нежданной болезни накрыла блистательный мир Любови Орловой. Рак поджелудочной железы – приговор прозвучал шепотом в стерильных стенах кабинета, словно злой рок, осмелившийся коснуться небожительницы. Врачи, как заговорщики, хранили молчание, оберегая актрису от тягостной истины. Они прятали страшное знание за ширмой учтивости и надежды, опасаясь погасить искру в глазах, привыкших блистать на экране страны.

Но правда, как назойливый ручей, просачивается сквозь самые плотные преграды. Смутные слухи, обрывки фраз, сочувствующие взгляды – все это постепенно сплелось в горький клубок, который все труднее становилось игнорировать. Весть о болезни дошла до Любови Петровны, словно оглушительный треск зеркала, разбившегося вдребезги!

Она приняла удар с достоинством, присущим королеве. В тот момент в ее глазах мелькнула тень – лишь мимолетное отражение боли и страха. Но потом, взяв себя в руки, Орлова попросила врачей о последней милости: хранить ее тайну. Она не желала ни сочувствия в глазах друзей, ни злорадства врагов. В ее душе еще теплился огонь, и она не хотела, чтобы его угасание превратилось во всенародный спектакль. Хотела остаться в сердцах и памяти миллионов поклонников Любовью Орловой – легендой, сияющей на небосклоне, а не тенью былой славы, затравленной болезнью. Великолепная и непревзойденная актриса предпочла сражаться с недугом в глухом одиночестве, сохраняя для окружающих и мира образ неувядающей звезды, символ красоты и таланта.

Лечение оказалось невозможным – опухоль признана неоперабельной…

В каждом из нас живет стремление к состраданию, которое порой сталкивается с суровой реальностью. Даже самые возвышенные идеалы не застрахованы от ошибок и недостатков, которые присущи человеческой природе. Однако, когда годами выстраиваемые нравственные устои начинают разрушаться, волей-неволей задаешься вопросом: что значит оставаться человеком в мире, где безразличие затмевает сострадание?

Невролог Маргарита Тюлева всю сознательную жизнь защищала врачебное сообщество. Причем не только из чувства солидарности, а скорее, по этическим соображениям. Бесповоротно верила, что врачи, как и все люди, ошибаются или сердятся не к месту и времени, а в одиночестве признаются себе, что порой чертовски устали.

Нравственные устои, привитые с детства и сооруженные в непоколебимую цитадель за годы студенчества и профессиональной врачебной деятельности, в одночасье рухнули.

Случилось это в один из лелеющих сознание и тело дней – выходной, завтра… тоже никуда не нужно спешить. Очарование безоблачного дня омрачилось, когда престарелая мать Маргариты на заднем дворе сильно ушибла ногу о приступок перед входной дверью. Сразу вскочила шишка. Немудреное дело в таком возрасте: давление подскочило, перед глазами поплыли светящиеся круги, а тут некстати приступок на пути подвернулся.

– Да чтоб тебе неповадно было, – обрушила мать на ступеньку праведный гнев. Она наотрез отказалась от помощи, вплоть до вызова «скорой», проворчала недовольно, что похоронить всегда успеют, а до травмпункта как-нибудь сама дохромает.

Ушла, полная решимости, а вернулась (на удивление – минут через сорок) в слезах, с трясущимися руками, в той же марлевой повязке, что наспех намотала при выходе из дому. Рассказала сквозь частые всхлипывания, что в травмпункте ее принял врач (по имени Маргарита догадалась, о ком речь: молодой специалист, работает недавно, неохотно).

– Посмотрел вначале карточку, да так неспешно, будто времени у него – вечность, посмеялся так противненько (мать попыталась воспроизвести смешок травматолога) и сказал, чтобы шла лечить свои реальные болячки, а не с пальчиком тут бегала, – едва договорила и снова разразилась плачем.

– Собирайся! – глаза Маргариты вспыхнули гранями изумруда, каштановые волос зашевелились, будто змеи Горгоны. – Пошли обратно!

Травматолог – в полном расцвете светловолосый крепыш – встретил женщин, сидя за столом в приемном отделении. Белесые глазки предупредительно забегали, когда в сопровождении отвергнутой пациентки увидел заведующую неврологическим отделением больницы. У коллег эта дама слыла жестким характером, но отзывы больных возложили на нее нимб.

– Выходит, лечить реальные болячки отправляете вместо того, чтобы выполнить прямые обязанности, так? – Тюлева говорила четко, не повышая голоса. – А не опасаетесь ли, что реальность для вас станет куда болезненней, когда начальство узнает, что из-за вашей беспечности мог пострадать реальный человек!

– Ничего никто не скажет, – нервически усмехнулся эскулап травматологии, – сегодня тружусь последний день, а завтра – «гуд бай!»

Маргарита шагнула вперед, не сводя глаз с его посеревшего лица:

– Делаете вы, а стыдно мне! На сколько случаев загодя вы приготовили этот свой «гуд бай»? Вы похожи на промокашку, которая все впитывает, высыхает и – вуаля! – опять готова к использованию. Думаете, что где-то вам повезет работать так же, как здесь, засучив рукава? Ошибаетесь! Везде вас ждет встреча с людьми, которые будут нуждаться в вашей помощи. Они видят в вас гарантию, надежду, за которую цепляются как за спасительную соломинку. А что делаете вы? Убеждаете, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих? Зачем тогда вы здесь! Для чего тогда, с какой целью вы пришли в медицину: заниматься мздоимством, получать подарки, строить карьеру – и все только в отместку за годы, напрасно прожитые и потраченные во имя диплома? А знаете, это не вы разочаровались в профессии, а профессия разочаровалась в вас! Потому-то вам и не удается ничего достичь, найти себя, ощутить свою значимость и нужность; вы – пустой и никчемный. Мне жаль вас, но больше – потраченного времени…

Бледная, задыхающаяся от волнения Маргарита развернулась и, взяв старую мать под руку, направилась к выходу. Как вдруг донеслось несмелое:

– Простите…

Она ошарашенно обернулась. Молодой врач стоял с опущенными глазами и пурпурными щеками; его руки предательски дрожали.

– Надеюсь, – сказала Тюлева, проникаясь чувством всепрощения, – наш разговор останется между нами…

Маргарита вышла на улицу, ощущая, как напряжение охватывает ее, словно железные холодные тиски, а в груди желчью разливается горечь от всего случившегося.

– Ты не должна была так себя вести, – произнесла мать, вытирая слезы. – Он ведь тоже человек, может, у него свои проблемы…

– Да, но он выбрал эту профессию, – ответила Маргарита, стараясь сохранить спокойствие, – и должен понимать, что на кону – человеческое здоровье, а не просто работа.

Они медленно зашагали по тротуару, и в голове Маргариты продолжали роиться мысли. Она понимала, что не может просто закрыть глаза на безразличие, которое, как чума, проникает в стены больниц. Каждый день врачи сталкиваются с человеческими судьбами, и порой это требует от них не только глубоких профессиональных знаний, но и простого человеческого сострадания.

После напряженного разговора с коллегой Маргарита испытала смешанные чувства. В ее сознании возникло ощущение ловушки. С одной стороны, ее переполняла праведная злость и решимость. Она гордилась тем, что вступилась за свою мать и, возможно, за других пациентов, которые могли столкнуться с подобной бесчувственной медицинской практикой. В ней крепло убеждение, что поступила правильно – выступила против несправедливости. Однако, с другой стороны, ее одолевали сомнения и тревога. Тюлева осознавала, что ее слова глубоко ранили молодого врача, и этот факт вызывал у нее чувство вины. Маргарита не хотела становиться одной из тех, кто разрушает надежды и мечты, даже если эти мечты основаны на неверных представлениях о выбранной профессии.

Воспоминания о матери, ее слезах и переживаниях только усиливали внутреннее напряжение. Как могла она, невролог и защитница врачебного братства, оказаться в такой нелепой ситуации!

Вдруг Маргарита остановилась, взглянув на свою мать, и почувствовала, как ее сердце наполнилось теплом, постепенно уступая место напряжению. Именно ради таких моментов, ради таких людей она и выбрала эту профессию. Возможно, ее слова заставили молодого травматолога задуматься, возможно, они пробудили в нем искру человечности!