Читаем Услышь меня, Господи онлайн бесплатно

-Боже мой, как же обманчива жизнь в пятьдесят пять лет! Как трагически обманчива разница между тридцатью годами и пятьюдесятью пятью. Всего лишь двадцать пять лет, и ты чувствуешь себя таким же, как в тридцать, только чуть старше, быть может, чуть больнее. Но жизненные силы хлещут через край, ты полон безумной энергии, далёких планов. Следующие двадцать пять представляются теми же, что прошли с тридцати лет. Ты, по-прежнему, полон сил, чтобы справиться с бытовыми делами, обслужить себя, и самое главное, постоять за себя. Ты веришь, что твоих физических сил хватит на себя, ты ни в ком не будешь нуждаться. А потом наступит спасительная смерть, благосклонно дарованная милосердными небесами! Смерть кажется такой лёгкой, такой обыденной. Ты просто упадёшь или ещё лучше уснёшь, чтобы никогда не просыпаться! Менее всего, ты думаешь о том, что спустя два десятка с небольшим лет наступит самая настоящая презрительная старость с тем ужасным набором угасающих жизненных функций, когда встать с постели станет подвигом, и ты превратишься, в неприятную самому себе, грязную развалину. – Иннокентий Петрович ощутил во рту застоявшуюся липкую слюну, и превозмогая навалившуюся слабость выплюнул на пол сгусток мокроты с нитками крови, тягучая слюна повисла на сине фиолетовых губах. Слезившиеся глаза дрогнули и открылись. В первые секунды он пытался различить мутный свет, заполненный лишней влагой, мешавшей рассмотреть обстановку. Спустя мгновение Иннокентий Петрович увидел перед собой серо белую грязную стену давно не беленой комнаты.

Изнеможённое заплутавшееся сознание медленно возвращалось к нему, вернувшись ровно на тех мыслях, на которых он ушёл в небытие три дня назад. Горькие думы привычно крутились в последнее время в голове, ставшие его эхом повседневных размышлений, которые он никому не мог рассказать. Иннокентий Петрович увидел себя, лежащем на грязном полу в старом выходном костюме, который он неизменно надевал, надеясь на встречу с внуком. Внезапно зверский загрудинный кашель словно разорвал лёгкие, причинив дьявольскую боль. Изношенное сердце толкнулось в болезненной груди. Страшная боль судорожно прошлась по ослабевшему телу старика. – Ну вот и все. Это конец. Поскорее бы.– про себя подумал Иннокентий Петрович. Он не боялся смерти. Жизнь стремительно подходила к концу, утекая капля за каплей. Иннокентий Петрович с благодарностью ждал конца, устав от собственной ноши. Он не жалел о себе, зная наперёд, что его тело сначала прогниёт, растревоженное мелкими белыми червями, а потом соседи спохватятся одинокого старикашку, вынесут в нищемзакрытом гробу, едва стянутом расползающейся красной тряпкой, покрывающей грубую плохо выстроганную доску. Иннокентий Петрович через силу дотянулся до губ, стянутых горькой ухмылкой и вытер тягучую противную пену у венозного рта.

Лишенный каких бы то ни было красок скучный январь дрожал за оконным стеклом. Скудный солнечный свет освещал грязную пропахшую комнату с серыми стенами с содранными обоями, где крошилась отстающая штукатурка. В полы въелась многолетняя грязь, когда человек через силу на старой швабре скрёб некрашеный пол, а грязь въедалась все больше и больше. Хотя слоями лежала белесая пыль на мебели, подоконнике, но в небольшой комнате не было беспорядка, в глаза настойчиво бросался педантичный порядок, где каждая вещь стояла на своём законном месте.

Старик лежал на полу, его рука беспомощно вгрызалась в грязный пол рядом с опавшей взметнувшейся штукатуркой. Ядовито жёлтая струйка текла от штанов Иннокентия Петровича, распространяя смрадный запах. Он не сумел доползти до кровати на четвереньках, рухнув почти около входной двери. В двух шагах валялось прохудившиеся пальто с истерзанным молью подкладом, который почти уже не грел, рядом была брошена дырявая меховая некогда дорогая норковая шапка. Довершали картину скинутые валенки в разные стороны, прошитые чёрной дратвой. Сколько раз за последние годы он неоднократно самостоятельно чинил прохудившиеся валенки? Скудной пенсии не хватало на покупку новых валенок с прорезиненной подошвой. Все полученные деньги от государства уходили на любимого чёрного кота.

Он лежал на боку в своём неизменном костюме недалеко от двери. Сумев только с трудом дойти до своей комнаты, стянуть изношенное как он сам старое пальто, присесть около входа, захлопнуть дверь, а потом потерять предательское сознание. И уже без сознания завалиться на бок. По полу тянуло зимней стужей, просочившейся сквозь деревянные окна. Стоял злой новогодний месяц, что выбеливал улицы, выглаживая асфальт, дышал ледяной смертью. Предельно низкие температуры властвовали над опустевшим городом. В самый лютый мороз не хватало тепла от старой батареи, которую в этом году ему обещал покрасить сосед, часто уходящий в запои.

Иннокентий Петрович лежал, его всклокоченные засаленные волосы касались деревянных плах с коричневыми проплешинами пола. Рядом с ним сидел вылизанный ухоженный кот, прикасаясь к вспотевшей от изуверского жара голове. Кот сидел настороженно, всматриваясь в неподвижное лицо любимого хозяина. Иногда он с жалобным мяуканьем тихо касался руки едва дышащего лежащего человека и ничем не мог ему помочь. Он привставал каждый раз, когда скрипучий кашель пронзал немощное тело Иннокентия Петровича, словно пытаясь взять часть его боли себе. Тревога отображалась на чёрной морде кота.

Единственное живое существо, находящееся рядом с одиноким стариком.

Блёклый день робко смотрел на безмолвную трагедию за закрытым окном, где весь мир был глух с умирающему старику в окружении единственного благодарного кота.

–Милый ты мой, – Иннокентий Петрович дрожащей рукой нашарил дородного красивого кота. Кот доверчиво вложил свою мордочку в его ладонь, тыкаясь влажным носом. – Голодный, – с жалостью произнёс старик, глаза наполнились предательской влагой, из-за которой его и без того слезящиеся глаза переставали видеть. – Сейчас я встану и тебя накормлю, – прошептал Иннокентий Петрович.

А смерть сидела на нем. Мучительная, страшная, долгая. И пытливо смотрела в его глаза, настороженным испытывающим взглядом.

Он не мог подняться, чтобы накормить отощавшего, как он думал кота. Только шаркающий кашель, похожий на острие нескольких кинжалов больно ранил грудную клетку, словно вырывая все внутренности, жестокие спазмы сотрясали его, держали старика за истерзанное горло. Иннокентий Петрович выкручивался на полу, хватаясь изломанными чёрными ногтями в стену, оставляя на ней неровные борозды. На пальцах оседала ломкая известь.

Сердце сдавила смертельная тоска, которая прижимала его к земле, не давая свободно уйти, его последнее самое сильное желание. Встать перед выросшим внуком на колени, поцеловать натруженные маленькие руки Ларисы, что одна без чьей либо помощи вырастила его внука, попросить прощение. Ничего больше было не нужно. Не нужно было любви или грошовой помощи. Только перед смертью прошептать скудное искреннее прости. Но он умрёт отверженным, презираемым, одиноким стариком.

–Господи, ты творишь такие чудеса. А мне бы только сказать прости, свидеться с ними на одну минутку перед смертью. Услышь меня, Господи, – тихо прошептал старик. Рука предательски дрожала, срывая пуговицы рядом с горлом, чтобы облегчить трудное дыхание. Скрюченный жалкий старик даже не подозревал, что пролежал три дня. То возвращаясь, то вновь пропадая в путанных лабиринтах своего сознания. Время смешалось, было похоже то на час, то на целую вечность. Только боль становилась все мучительней, вовсю властвовала его беспомощным телом, выжигая внутри кованным железом.

Три дня назад Иннокентий Петрович трясущийся, с пробивающим ознобом едва дошёл до дома. Уже на последнем издыхании завернул в магазин, чтобы купить единственному родному существу еду и молока. Он постоянно тратил бешеные деньги на уход за путающейся шерстью кота, на витамины, на лучшую еду, прививки. Вечерами, вернувшись со своего поста рядом с организацией внука, старик вычёсывал лоснившуюся глубокого иссиня чёрного цвета шерсть коту, названного Пашей. Паша благосклонно стоял, позволяя специальной щёткой, которых у Иннокентия Петровича было несколько штук, доводить и без того ухоженные волоски до ещё большего совершенства.

Несколько дней назад начались крещенские морозы. Город внезапно поредел, только Иннокентий Петрович настойчиво ходил под окно родного внука, каждый день надеясь встретиться с ним. Его жизнь давно не представляла хотя бы маломальской ценности. Весь смысл был придти под окно любимого мальчика, в ком текла его кровь. В надежде, что сегодня они встретятся он обязательно надевал галстук и заношенный выходной костюм, чтобы не было стыдно предстать перед уважаемым известным человеком. Поверх надевалось истрёпанное пальто, которое давно уже перестало греть. А может это старческие кости не чувствовали тепла. Кто знает?

Тридцати пяти градусный мороз злобно окутывал, сидящего на ледяной скамье Иннокентия Петровича. А тот сидел со злорадной мстительностью самому себе, весь озябший со сморщенными одеревеневшими руками, которые перестали сгибаться. Вновь не дождавшись внука, когда погас свет в его окне, в сгущающихся синих сумерках старик с трудом разжал заледеневшие в толстом инее сцепленные пальцы в рукавицах, чтобы взять звенящую от мороза замершую трость. Он был похож на посаженного и кем-то забытого снеговика. Колючий шарф, в котором утопала голова был в мелкую влажную капельку ершистых снежинок от частого дыхания.

Белоснежная колючая наморозь на одежде старика блестела под холодным светом безучастных фонарей. Кустистые брови сверкали нарядной белизной. Он встал с привычной скамьи. Дни уходили за днями, зыбкая вера угасала, истончаясь с каждой прожитой минутой.

–Бог слишком занят своими праведниками, – с горькой иронией подумал Иннокентий Петрович, поднимаясь с посеребренной инеемобледенелой скамьи. Почувствовал, как звериная лихорадка захватила тело, клацая зубами он побрёл прочь, опираясь на звенящую, скользкую трость.

Нужно признать, все правильно, Бог справедлив и каждому воздаёт заслуженное. Всю свою долгую самоуверенную жизнь Иннокентий Петрович был надменным атеистом. Но два года назад идя по заснеженной улице,когда игривый снегопад легонько падал, кружась огромными снежинками, когданестерпимо хотелось необыкновенногочуда, он встретил по пути храм с золотыми куполами. Размашистые крупные снежинки весело покрывали его изношенное пальто, превращая чёрную материю в царственно снежную шубу, его протянутую старческую ладонь в вязаных рукавицахмгновенно преобразовывали в сказочную бахрому. Храм стоял с возносящимися крестами в белом усыпанном манной крупой небе. Пронзённыйнебосвод с твёрдымисеребряными линиями. Когда-то Иннокентий Петрович любил рисовать. Его взгляд мгновенно уловил всю трогательную красоту пейзажа. Ватное небо с островками глубокой синевы, на его фоне вкрапленные отлитые золотом выгнутые купола с отточеночертёжными правильными линиями крестов. Божественная тишина и очарование застывшей на несколько мгновений жизни. Благодатный покой наяву.

Немного поколебавшись, он вошёл в храм, поддавшись непонятному порыву. Иннокентий Петрович попал в такую же тихую гавань света, неземного умиротворения. В тот момент старик пришёл к Богу покаянный, грешник, признающий свою вину. Его вдруг потянуло в величественный в своей красоте храм. Но Иннокентий Петрович не любил службы, с торжественным песнопением молебнов, он приходил в редкие часы покоя, чтобы остаться с Богом наедине, держа в руках хлипкую восковую свечу. Но Бог оказался глух к мольбам Иннокентия Петровича. Все былоправильно. Как и он когда-то к заповедям Бога.

Сколько Иннокентий Петрович пролежал вновь после своего пробуждения, он снова не знал. Дневной свет не изменился, такой же тусклый, обморочный, почти как в склепе. Загрудинный кашель очнулся, сцарапав лёгкие в стальной кулак злой боли. Старик с наслаждением выхаркнул горький комок жёлчи. Вновь не почувствовал, как по полу поползла тонкая зловонная лужица возле промокших штанов. Странно, совсем не хотелось есть.

–С кем же ты, Паша останешься? – с тоской спросил он. -Сколько тебе ещё сидеть взаперти с умершим стариком? – жалость, неизвестная доселе его суровому сердцу пронзительно кольнуло сердце.

Он опёрся на влажным пол, но руки не слушались. Сила уходила, только слабое сознание ещё удерживало больного старика. Иннокентий Петрович вновь полежал. А потом подтянул ноги, сделал вдох. Кашель тут же в отместку скрутил свою непокорную жертву. Старик стерпел боль, с неимоверным трудом, кряхтя, встал на четвереньки и пополз к холодильнику, заливаясь холодным болезненным потом, что капал по кустистым бровям, солёным стекал по крыльям носа. Но упрямый старик полз, подгоняемый любовью к некогда взъерошенному никому не нужному коту. Что с ним теперь станет? Опять на улицу? Хоть покормить его, бедолагу. Может быть, приютят добрые люди. Ведь не такой сейчас облезлый, как раньше.

Кот шёл за ним неслышной тенью, мягко ступая кошачьими лапками, не забегая вперёд, след в след, любовно прикасаясь головой к трясущейся руке хозяина.

Иннокентий Петрович добрался до холодильника, опёрся на ручку, потянул на себя, почти наугад достал корм. Надорвав пакетики высыпал сразу несколько пачек. Потом наугад достал из ящика сухой корм и тут же высыпал рядом. Сил искать чашку не было.

–Разберёшься, Паша, – уверенно сказал Иннокентий Петрович, нащупал кота, чтобы провести рукой по его ухоженной, мягкой шерсти. Кот заискивающе подставил своё тело.

А потом старик почувствовал, что смертельно устал, словно отработал в цеху полную смену. Проклятая старость. Он оказался заперт в собственном дряхлеющем теле. Опустившись, Иннокентий Петрович лёг на пол, упёршись холодеющими ногами почти в дверь.

Смерть переметнулась к нему, подползла, нежно положила его голову себе на колени, баюкая Иннокентия Петровича в своих холодных объятиях. Заплутавшее сознание вновь покинуло его больной организм.

Что-то было притягательное там и одновременно тяжёлое в его чёрных словно дыра сновидениях, что три дня неустанно манили Иннокентия Петровича к себе. Хоровод забытых лиц и имён, внезапно всплывавших в памяти. Фантомы исчезнувших людей, что с годами первымиотошли в мир иной, звали его за собой. Забытые звуки, наполняющие душу Иннокентия Петровича сладостным ожиданием встречи чего-то утраченного, осязаемого, чего-то что должно случиться наяву. Туманная голова, вмещающая в себе хаотично кружащих призраков.