Читаем усLOVEности онлайн бесплатно

Мне тучи шепчут притчи над рекой,

В которую ныряют колокольни.

Стрижам и чайкам под дождём привольно,

А город празден в этот час лихой.

Над мостовой шуршащий шум машин

Плывёт и утопает в хлипких липах.

И слышен грай крылатых архетипов,

Их криками намокший сквер прошит.

Благоухают кущи бузины,

По тротуарам капли бьют морзянку,

Пищат синицы, тенькают зарянки,

Не разбираясь в отзвуках войны.

Фатальность стала главной из примет,

Здесь кофе пьют под рокот канонады.

И с раздраженьем никакого сладу,

Когда надежд на безмятежность нет.

Мой дикий край, где половецких баб

Вгоняли в основанья хат казачьих.

Где воздух летний душный и горячий

Нас не спасал от цепких шахтных лап.

Мы углублялись в книги, и в шпуры

Входили анкерно, и этот мир крепили,

Питаясь воздухом со взвесью чёрной пыли,

Не зная, что мы часть большой игры.

Но мы не верили в зависимость свою,

И обходили споры стороною.

Пока наш мир не снизошёл на дно и

Мы у судьбы осели на краю.

Здесь на кладбище над утомлённой рекой,

Где могилы стык в стык, как дощечки паркета,

Мы с тобой оказались — заложники лета,

И высокого неба коснулись рукой.

Здесь сквозь кроны лучи пробивались едва,

Озаряя гротескный портрет Пастернака,

Над рядами камней, чей удел одинаков,

Мы слонялись и в пазлы слагали слова.

Воздух душен и густ был, как перед грозой,

За оградой корова паслась одиноко,

Улыбался печально поэт Виктор Боков,

Рядом свиток гранитный гласил: «Доризо».

Мы с тобой удивлялись, немного отстав,

Что здесь время казалось застывшим и плоским…

Здесь сошлись Евтушенко, Чуковский,

Тарковский,

Рядом с ним деревянный голбец-кенотаф.

Уходили мы молча, ворот хриплый зев

Пропускал нас, как будто портал меж мирами.

Леденцовые маковки плыли над нами,

И князь Игорь встречал нас, распятье воздев.

Вот так и дышу я сомненьем живым:

Глазел на Оку, но не видел Невы.

И нивы волнистые, всплеск ковыля

Близки мне. Но снится другая земля!

Я столько писал — не свести топором:

О киевских кручах над древним Днепром,

О шахтных глубинах, о кольцах Москвы…

Но я до сих пор не дошёл до Невы.

Я пики Ай-Петри в стихах воспевал,

Бродил по дворцам, в катакомбах бывал,

Дышал водопадами, слушал прибой…

А хочется встретить рассвет над Невой.

А я весною этой обездолен,

И ощущаю в стылом сердце пустоту.

Как лепестки ловлю надежды на лету,

И грежу о родной земле до боли:

Не хочется ни сакур, ни магнолий,

Увидеть бы, как абрикосы зацветут.

Не хочется морской волны камланья,

Залитых солнцем гор в чужой стране…

Мечтаю я о новом светлом дне,

Когда прохладной утреннею ранью

Увижу я на грани мирозданья,

Как зеленеют терриконы по весне.

Ведомый судьбой по сырой и холодной земле,

Устало листаю десятки кочующих миль.

Моя одиссея свершается в Па-де-Кале

На ветреных улицах сонного города Лилль.

Чуть ёжась, по скользким проулкам вперёд, наугад

По лужам бреду, словно в песне апостол Андрей.

Кофейни, театры, и тут же впивается взгляд

В соборный фасад утюга Нотр-Дам-де-ла-Трей.

Но ветер бродяжий зовёт, и тоскою объят,

Смиренно вхожу в постаревший сутулый вокзал.

Часы мои сникли и стрелки уставшие спят…

А хищное время опять обнажает оскал.

Отцвели форзиции,

Сдав свои позиции:

У весны ротация — зацвела сирень.

Но безлюдны улицы,

Поднебесье хмурится,

Здесь автоматически человек — мишень.

Старой бесприданницей

Ходит смерть и мается,

Косит одуванчики, топчет зеленя.

А мои окраины

Биты и изранены,

Плачутся околицы в фосфорных огнях.

А весна не ленится,

Всё цветёт и пенится,

Что ей до погибельных огненосных дней?

И с предельной грацией

Кружится в акациях –

Всё по расписанию, даже на войне…

И если есть на белом свете счастье,

То в этом ощущении оно.

Сергей Кривонос

Сегодня день, как сказка наяву,

И улицы надеждами согреты.

Дитя, забывшее все прелести рассветов,

Я, словно облака́, на свет плыву,

Где дворники — поборники запретов

Стригут беспечно-буйную траву.

Здесь запахи, не ведая стыда,

Парят. А май почти что идеален.

И, словно дань весенней пасторали, –

Сирень готова всю себя раздать…

И если бы косилки не рычали,

Какая разлилась бы благодать!

Воюют с монументами приматы,

Пытаются забвению предать

Героев, что для них теперь нон-грата…

Откуда эта раса геростратов,

Воинствующих варваров орда?

Они умы питают чёрным вздором,

На здравый смысл спуская всех собак.

История покроет их позором…

Князь Александр вернётся в этот город,

Не в силе Бог, а в правде — это факт.

Пришёл июнь, рождается жара,

Цветёт чубушник в раненых дворах.

И нет надежды на дожди и грозы.

А по следам за мною ходит страх,

Который знает — это не игра,

А вынужденный шаг к метаморфозам.

Но тишина рептилией в жару,

Подставив спину солнцу поутру,

В себя вбирает умиротворенье.

На миг забыв войны порочный круг,

Мне верить очень хочется: «А вдруг

Продлится это хрупкое мгновенье!»

Вновь сезон пришёл без стука:

Что ни день — сплошная мука,

Аллергия заявляет на меня свои права.

Увеличиваю дозы

Антидота поллиноза…

Но встаёт деревьев выше

карантинная трава.

Не надеясь на удачу,

Я рычу, чихаю, плачу.

Я давно не верю в силу всех народных медицин.

Организм в тоске томится,

Как подраненная птица.

И не спрятаться, не скрыться

от назойливой пыльцы.

Холода впиваются когтями

В наше подсознанье на заре,

Жизнь нам преподносит новый крен:

Август, угощая нас дождями,

Обещает лето в сентябре.

И бегут отчаянные реки,

Перекрёстки посвятив воде.

Насквозь промокает новый день.

И бурлят обидой человеки,

Словно уксус в щелочной среде.

Воспитанность у ветра не в чести –

Ревёт и мечет, словно сумасшедший,

Сметая все преграды на пути,

Как птица Рух над городом летит,

Рвёт крыши с перекошенных коттеджей.

Не в силах удержаться, чтоб не взвыть,

Проспекты стонут кронами акаций,

И плачут ранним золотом листвы…

А ветер гнёт деревья, как ковыль,

Муштрует нас, и учит не сдаваться.

Пусть октябрь сегодня на излёте,

Но бессильна хмурая тоска.

За раскатом вновь летит раскат,

И саднят от шрамов миномётных

Террикона мятые бока.

Но прозрачен купол поднебесья,

Запах осени сквозь листопад пророс.

Отряхнувшись от туманных грёз,

Вновь горят над храмом тонколесья

Золотые купола берёз.

Смотри, какая чистая заря,

Какие облака парят над крышами!

Сочатся: пряный запах октября,

Оттенки мёда, меди, янтаря.

И тополя едва-едва колышутся.

Туман осел в низине луговой,

И счастье льётся с голосами птичьими.

Осенний город просто сам не свой

От Божьей красоты над головой,

Ликует, как дитя, забыв приличия.

Желтеют яблоки, а сквер дрожит в снегу.

Когда-то я уже такое слышал.

И капает ноябрь с высокой крыши,

Вливаясь в городской тревожный гул.

Трамваи в ауте, троллеи чахнет нить,

За пазухой обид чернеет камень.

Здесь духи злобы, рыкающе львами,

Уже полгорода успели поглотить.

Немеет время, телефонный сбой,

Который порождается молчаньем,

Кружится обездолено грачами,

Над снежною тоскою городской.

А я сквозь страх и стылость ноября,

Иду, открещиваясь от истерик,

А яблоки спешат меня уверить,

Что и они надеждою горят.

Город, словно рыба в молоке,

В выхлопном тумане от ракет,

В окнах глаз тревожная истома.

Не горят в безмолвном далеке

Слёзные огни аэродрома.

Декабрят холодные дожди,

И напитываясь каплями вражды,

Город стонет в горьком исступленье…

Но назойливо дождинки шепчут: «Жди

Искупленья, исцеленья, избавленья!»

Был снег похож на липкий детский страх,

И ягоды дрожали на кустах,

И разводил декабрь сплошную слякоть.

И город жался на семи ветрах,

Он горечью и порохом пропах,

Что без причин хотелось выть да плакать.

Не пощадило это время нас,

Но всё пройдёт в определённый час,

Мой город верит, цепь тревог прервётся…

Поплыл декабрь, и дождь пускался в пляс,

В грязи тонул замученный Донбасс,

Тоскою веяло из угольных колодцев…

Декабрь задорен, он на кураже

Морозит ягод красное драже

И каждый миг седым сквалыгой ценит…

Пусть город опустевший порыжел

На твёрдом миро-русском рубеже

У века шебутного на прицеле.

Но город знает — скоро новый год,

И он пускается в сплошной водоворот

Наивных действий, праздничных желаний.

Приободрившись, бегает народ,

И мира, как ребёнок сказку, ждёт,

И ищет чуда в голубом экране…

Опять январь теплом стреножен,

Теряя привкус волшебства,

Пора свои шаги итожить…

А в город от Семидорожек

Приходит праздник Рождества.

Мычат волами терриконы,

И блеют звёзды с небеси…

Мой город зверем стооконным

В молитве светлой окрылённо

Взывает: «Господи, спаси!»

Слава Богу, мы дожили до июня!

Май растаял восковой свечой.

Есть проблемы, но они не в счёт.

Светит мне ресничка новолунья,

И акаций аромат течёт.

Всё, что есть, — смиренно принимаю,

Отметая скорбный свод потерь.

И небес мерцающая твердь

Возглашает, что любовь земная

Не желает больше верить в смерть.

Город, где шахтною пылью дышалось легко,

Я, как волчонок, впитавший его с молоком,

В мир прорастал, наполняясь его соучастьем,

В этом великом краю пролетарского счастья.

Позже я пил этот город донбасским дымком.

Город, где ртутных карьеров раскаты неслись,

Где вагонетки канатки, взлетевшие ввысь,

Были нам символом крепкой советской эпохи.

Я этот город теперь собираю по крохе,

Горловка — это не песня, а вся моя жизнь.

Когда Венеры томный взор остыл,

Мои желанья сдержанно просты,

Когда окраины легкоранимы,

Я вижу с безмятежной высоты,

Как всходит солнце в дыме коксохима,

Как распускается рассвет неумолимо

Над куполом насыщенно-густым,

Перетекая через блокпосты…

И в этот миг мне хочется уже

Смотреть, как мир июньский порыжел,

Уткнувшись в чабрецы и молочаи.

А ветер на каком-то кураже

Врывается в зарю, не замечая

Что будет день, по-прежнему отчаян,

Сражаться на невидимой меже…

Без злобы, без огня, без новых жертв.

Душной ночью желтоокой

Вдруг настала тишина.

Снится раненой Глубокой,

Что окончилась война:

Дышат улицы цветеньем,

Голосами детворы,

Наслаждаясь птичьей звенью,

Негой солнечной поры…

Но вспорхнёт рассвет жар-птицей –

Ухнет канонады вой.

Мир Глубокой только снится

В этой пляске огневой.

ГОРОД ЖИВ!

Канонада гудит без умолку,

Словно в сердце вбиваются сваи!

Город жив! Его вера живая,

Отгоняет от нас кривотолки.

Пусть звенят дребезжаще трамваи

И хрустят под ногами осколки.

Но щебечут небесные птицы,

Что-то шепчут влюблённые клёны.

В этот город июньски-зелёный

Каждой клеткой торопишься влиться.

Светлый город, бедой опалённый,

Как лампада, стоит у божницы…

Горемычная сентябрьская планета –

Поседевший от войны Донецкий Кряж!

Реки выпиты до дна, все песни спеты,

И застывшие над головой ответы

Не укладываются в хронометраж.

Это царство трижды пуганых фазанов

Не сдаётся. Этот край к тому привык,

Что не временем залечивают раны,

И историю назло эпохе бранной

Переписывает в новый чистовик.

Город дрожит от предчувствия боли…

Сжался б в комок, как бездомный щенок,

Только просторами он обезволен,

Баржею ржавой стоит на приколе,

С кроткой надеждой глядит на восток.

Город устал, и фантомность предместий

Чувствует каждую ночь на себе.

Всё на кону! Отвергая бесчестье,

Город живёт ради добрых известий,

Наперекор неподъёмной судьбе.

Всё хорошо? Да ничего хорошего,

Шумит февраль и сыплет с неба крошево,

И ветер затевает свистопляс.

Бредёт в лохмотьях чёрно-дымных странница

И под её шагами содрогается

Обугленная страхами земля.

Окраины, охваченные бреднями,

Как будто наступают дни последние,

Уже не ищут панике предлог…

Осмысленности нет. Народ в прострации

Из андеграунда спешит в эвакуацию…

Пока наш мир от взрывов не оглох.

Не сдаётся зима, и осколки пронзают сугробы,

Давят мысли и страхи, когда сам с собой не в ладу.

Этот город — души моей вечный чернобыль,

И алтарь, на который я сердце кладу.

Город-мученик, он, опалённый огнём «операций»,

Так устал содрогаться, и чувствовать привкус вины…

Я молю: «Продержись! Мы должны продержаться!

Есть надежда, что мы на пороге весны!»

Налетели свиристели на рябины,

Птичье счастье зыбко, будто в снах.

Я смотрю на них с тоскою журавлиной,

А внизу лежит осенняя долина

В приглушённых золотых тонах.

Облетают листья клёнов удивлённых,

Затихают птичьи шум и гам.

Осень продолжает труд подённый,

Без излишних пышных церемоний

Стелет золото парчи к ногам.

Город спросонья взирает нелепо

На межсезонья хмельную игру:

Год замыкает разорванный круг.

Поздняя осень — подранок вальдшнепа

Крыльями жалобно бьёт на ветру.

Город, вздыхая, выводит трамваи,

На перекрёстки разбитых эпох…

Город печали свои превозмог,

Глядя, как в небо ноябрь уплывает

И отрясает обрывки тревог.

Обнулился календарь,

ночь поводья отпустила,

Вновь летит кометой время

сквозь небесные огни.

Межсезонье… Межвременье…

В воздухе сыром и стылом

Над луной гало не гаснет,

словно золочёный нимб.

Ничего мне не досталось:

ни восторга, ни брюзжанья,

Только тишь из-за простенков

в бронь закованных квартир.

И на улицах безмолвье.

Разбежались горожане

С верой в чудо, с верой в Небо

и с надеждами на мир…

И.И.В.

Я смотрю тебе вслед,

Изумленья сдержать я не в силах.

Сколько дней, сколько лет,

Где нас только с тобой не носило.

Но ты выбрал звезду

И остался ей предан и верен.

А мою пустоту

Ни обнять, ни объять, ни обмерять.

Но я счастлив, что был

У истоков твоих родниковых.

Кто бы что не твердил,

Я всегда брал твой шаг за основу.

Весь твой мир — это путь

От Полярной звезды до Венеры…

Ты меня не забудь –

Проходимца без права и веры…

Может я простецки глуп? –

Влип в твой омут светлоокий,

В образ ветреный, жестокий.

Поэтический суккуб –

Тянешь соки, тянешь строки.

Стал безвольным и пустым,

Жизнь — бескрайняя пустыня,

Я тобой отравлен ныне…

Но к тебе сквозь мрак и дым

Я бреду… А бред не стынет.

Кручина крушины — крушение,

Когда полевая звезда

Сорвётся с небес к отражению,

Где гиблая стонет вода…

Поверь, в этом мире прощения

Не будет тебе никогда.

По жизни удел — в муках корчиться

Душой, заклеймённою злом.

Спасёт ли тебя мифотворчество,

Отступит ли этот надлом?

Молись сквозь века одиночества,

Чтоб в горнице стало светло…

Лукавые бойцы невидимого фронта –

Тартюфы искусительных бесед,

Ваш серый мир циничностью задет,

И потому за грани горизонта

Вы прячете отсутствие побед.

В чаду невыносимого угара

Нацизмом озабоченной страны,

Вам не понять, насколько вы больны.

И хочется стереть вас скипидаром,

Как плесень с зацветающей стены.

Вот так и вышло, брат Исав,

За чечевичную похлёбку,

Устав от жизненных неправд,

Ты, первородство мне продав,

Пошёл своей неверной тропкой.

Откинув страх, я, сделав шаг,

К твоим победам стал стремиться…

С горящим словом на устах,

Унылый отрясая прах,

Я в небо взмыл за синей птицей.

На нашей окраине, мама,

Не радует цветом аморфа.

Меж теми и этими нами

Года стали странными снами,