Читаем Ускользающая красавица онлайн бесплатно

Пролог Дневник короля

Да это просто глупо!

И тем не менее моя любимая жена, королева, настояла на своем. Она верит – это поможет мне обуздать мой нрав. Полная чушь, считаю я! Но она – моя королева, мое сокровище, мое сердце. И вот я сижу и пишу в этой треклятой тетради.

Забавно, что последние две ночи мне снился один и тот же сон. И я не могу понять, о чем он.

Вначале паника.

Старик в одиночестве на лесной поляне.

День клонится к вечеру. Сумерки. Старик пасет овец. Он насвистывает себе под нос какую-то мелодию.

У него над головой раздаются какие-то звуки. Он поднимает глаза и видит стаю черных птиц, их сотни, они летят по небу и оглушительно, пронзительно кричат. Старик понимает, что сейчас будет, и, бормоча что-то, бросает все и бежит к своему небольшому каменному дому.

– Они приближаются! – кричит он. Молодая женщина, красавица, выглядывает наружу, понимает, что им грозит опасность, и спешит к подземному убежищу.

Небо у них над головами темнеет, становится черным… и старик в ужасе оглядывается. Он бросается к двери в убежище и закрывает ее за собой на задвижку.

Дверь закрыта, но старик осознает вдруг, что им грозит нечто еще более страшное.

ВЖИК.

На этом сон прерывается.

Я просыпаюсь в холодном поту.

Перепуганный король. Каким никто не должен его видеть.

И еще обе ночи, когда сон заканчивается и я просыпаюсь, то одно короткое мгновение вижу у кровати какую-то темную фигуру. Она нависает надо мной.

Я моргаю, и видение рассеивается.

Я не стал рассказывать об этом жене, потому что она может решить, что я сошел с ума.

Поэтому я приберег этот рассказ для тебя, мой дорогой дневник.

Хотя и считаю, что королевские дневники совершенно бесполезны.

Часть I 1 Никто в моем мире не верит мне. Когда я рассказываю о том, другом месте. Люди думают, это бредни ненормальной, фантазии ребенка. Но вы, в вашем мире, возможно, способны понять. Возможно, это покажется вам чем-то знакомым. Да, чужим. Но знакомым. Словно шепот, или короткая вспышка света, или проблеск мысли перед тем, как заснуть. Пойдемте. Пойдемте со мной. И я покажу вам. Смелее. Мы спустимся с неба, голубого, как яйцо малиновки. Зависнем над верхушками королевских остролистов. Они будто леденцы: округлые, золотисто-зеленые. Стволы – тонкие палочки. Есть здесь и большие деревья. Ели, высокие, с заостренными верхушками. Темно-зеленые, почти синие. Но мы уже летим дальше, над холмами и долинами. Вот и бормочущий ручей. Летим над ним. Яркая зеленая трава стремится вверх, вздымается холм, и там, там на его вершине… Замок. Всех мыслимых пастельных цветов. Сиреневого. Нежно-голубого. Фиолетового. Аквамаринового. Лазурного. Лавандового. Лаймового. Ментолового. Желтого, как лютик. Белого, как айсберг. Бриллиантового. Персикового. Цвета морской пены, снега, заката. Чайной розы. Чертополоха. Топаза. Ванили. Лилового, как глициния. Салатового. Здесь даже есть цвет, названный в честь нашего замка. Лазурь Руа. Он нечто среднее между небесной лазурью и цветом морской волны и будто слегка припорошен пылью. Мне он ужасно нравится. Этот цвет есть на нашем гербе. И встречается повсюду в замке, во всех четырех его башнях, при входе в пиршественный зал. Теперь, когда мы приземлились, вас ослепит сияние утреннего солнца, проникающего сквозь арочные окна. Видите меня? Я стою у окна в панталонах, воздев руки вверх, словно летающая белка. А вокруг суетятся королевские камеристки, подтыкают что-то куда-то, застегивают и втискивают каждую лишнюю булочку, маффин и пирожное в немилосердное устройство, называемое корсетом. Эта процедура начинается ровно в восемь утра. А раздевание происходит каждый вечер в десять, если только не случается бал или какое-нибудь празднество, и тогда все идет кувырком. Напротив меня стоит моя мама, она выглядит куда лучше меня – гораздо стройнее и гораздо привлекательнее. Волосы у нее цвета колосьев пшеницы, на которые падают лучи полуденного солнца. Мои же – оттенка пыльной швабры. Ее глаза – сверкающее синее море. Мои – болото. Можно без преувеличения сказать, что я своего рода разочарование. Всегда им была. С той минуты, как предстала перед двором во время церемонии в честь наступления весны. Вечно эти взгляды. Жалость, смешанная с удивлением. Покачивание головой. Я не идеал. Далека от него. Я просто принцесса с мышиного цвета волосами и глазами, которые будто не могут решить, какими им стать – голубыми, серыми или зелеными, не такая стройная и грациозная, не такая прекрасная, как ее мать, королева. Когда я была совсем крохой, мама целый месяц держала меня на руках. Доктора сказали, что я слишком маленькая и мой удел – ранняя смерть. Они советовали лечить меня пиявками и кровопусканиями. Но вместо этого мама решила в течение целого месяца прижимать меня к своему телу. И каким-то чудесным образом это сработало, и я не умерла. Потому что, видите ли, моя мать – само совершенство. Сейчас моя совершенная, удивительная мать стоит передо мной, залитая утренним светом, и вещает о чем-то очень важном, что мне следует сделать. Что я должна сделать. Что должно быть сделано непременно. – Битси, дорогая, не смотри на меня так… но время пришло. Да, она называет меня Битси – сокращенно от Элизабет. – Железо надо ковать, пока оно горячо! Весна – идеальное время. Твой дебют уже состоялся. Да и вишня вот-вот расцветет. Свадьба пройдет в летнем поместье. Представь только! Повсюду вишневый цвет! – Они могут быть подружками невесты? – Я киваю в сторону двух королевских камеристок, Розы и Сюзетты, которых знаю с пеленок. Мы вместе плескались в озере, лепили пирожки из глины на берегу, играли в прятки в бесконечных коридорах замка. – Разумеется, нет! – восклицает мама, а затем, сообразив, что они рядом и все слышат, добавляет: – Мы, само собой, любим наших дорогих Розу и Сюзетту… но в их жилах не течет королевская кровь, и потому… – Но почему это так важно? – спрашиваю я. Мама раздраженно вздыхает: – Битси, мы проговаривали это тысячу раз. Не я выдумала эти правила. И не твой отец. Они передаются из поколения в поколение. Жить так, быть монархическими особами, обладать титулами… это привилегия. Я недовольно бурчу: – Какая же это привилегия, если я не могу сама выбрать подружек невесты? Мать пристально смотрит на меня: – Элизабет Клементина Руа. Ты – принцесса этого замка и будешь вести себя подобающим образом. Плохо уже то, что… Она замолкает. – Что плохо? Что я уродина? – Уродина?! Нет, конечно! Ты прекрасная принцесса, и любой принц из любого королевства будет счастлив взять тебя в жены. – Тогда почему мне все кажется столь безнадежным? Абсолютно все? Словно нет ничего ни плохого, ни хорошего. Только бесцветное. Однообразное. И так будет всегда. Пусто. Серо. Скучно. Мои слова изумляют даже Розу и Сюзетту, они перестают одевать и прихорашивать меня и смотрят на мою мать, ожидая ее указаний. – О, моя дорогая дочь, ты все принимаешь слишком близко к сердцу. Но не волнуйся, я сделаю все, что в моих силах, чтобы найти для тебя хорошего принца. Может случиться, он окажется мудрым юношей и поможет ответить на некоторые твои экзистенциальные вопросы. Когда-то меня одолевали подобные чувства, не столь мрачные… но, несомненно, странные. – И что с тех пор изменилось? – интересуюсь я. – Ты. – Она улыбается, подходит ко мне и нажимает пальцем на кончик моего носа. – Бип. И я не могу не улыбнуться ей в ответ. – Когда я впервые посмотрела в твои глаза… это наваждение исчезло. Я видела маленькое чудо, – вспоминает она. – В тот день моя жизнь круто изменилась. И твое имя – Битси – стало самым любимым моим словом. Битси. Оно означает свет, и любовь, и дом. – О, мама. – Я закатываю глаза и притворяюсь, что меня все это ни капельки не трогает, но на самом деле я люблю, когда она так говорит обо мне. Это будто чашка теплого чая перед сном. Мама скользит по комнате в сторону двери, радуясь, что ей удалось развеять мою печаль. – И не забудь, сегодня днем ты пьешь чай с кузинами, а потом… – Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Нэй. Нонт. Найн, – протестую я. – Они твои родственницы, – возмущается мама. – Одной с тобой крови. – Но они невыносимы! Они грубые, тщеславные и фальшивые. Их интересуют лишь их портреты. Портреты, написанные в саду. В башне. У пруда. А тебе известно, что они заставили сотню простых людей ждать у подножия горы Понтмилье, пока не будут готовы их изображения на фоне Изумрудного водопада?! – Нет, я этого не знала. – Ну так это правда! И мало того, – продолжаю я, – они никогда не ходят в театр, не слушают оперу. Они обожают тупые песенки, которые распевают пошлые бродячие труппы. Они хохочут над портящими воздух ослами! Роза и Сюзетта давятся от смеха. – Они ничего не читают. А знаешь, почему они не способны высидеть простое трехактное представление? Да потому, что они чванливы, поверхностны и кроме того… зловредны. Друг к другу. К родителям. К друзьям и, да, в том числе и ко мне. – Дорогая. Далеко не все на свете обязано тебе нравиться, – увещевает меня мама. – Воспринимай ваше общение как уроки терпения. И терпимости. Тебе прекрасно известно, королева должна быть терпимой. Когда высокий гость из далекой страны предлагает тебе отведать деликатес из вареных лапок ящерицы… тебе нужно улыбнуться и благодарно кивнуть. И сделать вид, что ешь эту мерзость, хотя на самом деле выплюнула ее в салфетку в надежде, что никто не заметит. Не то чтобы подобное произошло лично со мной… – Хм, мама, это звучит слишком уж конкретно для выдуманного примера, – бормочу я. – Ну, может, ты и права. Суть в том, что королевские особы должны быть терпимы. К идиотам, в частности. Нет, я не утверждаю, что твои двоюродные сестры идиотки, – уточняет она, увидев выражение моего лица. – Я этого не говорила! – О, само собой. Ты и не думала так отзываться о моих родственницах, – поддразниваю ее я. – Но это не единственный пункт в твоем сегодняшнем расписании, дражайшая моя. Как я собиралась сказать, когда меня грубо перебили, – она поправляет мне волосы, – грядет небольшое вечернее событие. Приезжает советник короля… – Силы небесные, нет. Нет. Нонт. Нэй. – И-и-и-и-и-и… у него имеется список подходящих тебе женихов, портрет каждого из них и краткие резюме со сведениями о достижениях, характере и манерах. Знаю, по-твоему все это довольно глупо, но важно, чтобы ты выбрала одного из них. Сегодня вечером. Больше никаких валяний дурака, отсрочек и оправданий. Просто выбери одного. И помни: все они со временем начнут храпеть. Но, может, тебе повезет и ты найдешь среди них того, кто обожает трехактные пьесы, романы и чрезвычайно скучные лекции о древних техниках плетения корзин. Все то, что ты так любишь и ценишь. Она подмигивает мне и выходит из комнаты, дверь за ней закрывается. – Интересно, правда ли это? Действительно все без исключения начинают со временем храпеть? – спрашиваю я у Розы и Сюзетты. Сюзетта, нахмурившись, задумывается. – Наш отец храпит, и потому… мать спит с нами. Храп дяди похож на вопли умирающего медведя. И не заставляй меня вспоминать о нашем деде – его слышно в соседней деревне! – А, значит, так оно и есть, – расстраиваюсь я. – Хоть бы меня не заставляли выходить замуж. Тогда не пришлось бы терпеть чей-то храп. Сюзетта одергивает меня: – Но ты же знаешь, что происходит со старыми девами? У них на носу вскакивают бородавки, на подбородке вырастают волосы, и они умирают в одиночестве. – Не может этого быть, – протестую я. В разговор вступает Роза: – Возможно, ты и права, но… если не выйдешь замуж, то никогда не станешь… личностью. Или, по крайней мере, значимой личностью. Неужели ты хочешь провести остаток жизни среди придворных, которые шепчутся о тебе и жалеют? – А вам будет жалко меня? – спрашиваю я их. Они переглядываются. И возвращаются к попыткам втиснуть меня в платье. 2 Присси и Боланда, мои ужасные кузины, сидят напротив меня. Они выглядят так, будто провели пять часов в гардеробной, готовясь к присутствию на коронации. Присси с ее темно-русыми волосами и огромными глазами одарена внешностью, о которой я могу только мечтать. Боланда – у нее золотисто-каштановые волосы и зеленые глаза – напоминает куклу. Зеленый холм, встающий за ними, оттеняет черты их лиц. Не удивлюсь, если они настояли на том, чтобы сесть именно за этот столик, дабы воспользоваться преимуществами фона. – О, Битси. Мы застали тебя в неудачный момент? Кажется, ты каталась на лошади, – мурлычет Присси. – Чтобы выходить из дома в таком виде, нужна определенная смелость. – Ну да. Я смелая. Именно такого эффекта я и добивалась, – отвечаю я. – Знаешь… что самое интересное? – Они с Боландой обмениваются хитрыми взглядами. – Из Клаффордины приехала труппа. И мы подумали, будет забавно пригласить их выпить чаю! – Вы хотите сказать, здесь? – недоумеваю я. – И сейчас? – Ну конечно! – отвечает Присси. – Ни о чем не волнуйся, они обязательно тебе понравятся. Они просто уморительны. Правда, Боланда? – Да-да. Совершенно уморительны, – кивает Боланда. – Привет! Приве-е-ет! Сюда! – улыбается вдруг Присси и машет рукой неопрятного вида мужчине, который приближается к нам, таща деревянный мольберт. Она поворачивается ко мне: – Ты ведь не станешь возражать. Этот художник пишет наши с Боландой портреты. Нам показалось, будет забавно, если он изобразит нас на фоне зелени. Ну, ты понимаешь: буйная растительность, цветы, все такое весеннее… может, цветы у нас в волосах. – Да-да, цветы у нас в волосах! – хлопает в ладоши Боланда и подпрыгивает на стуле, словно ребенок. – Эй, кто-нибудь, принесите цветы! – Мы, разумеется, попросим его написать и твой портрет, но… посмотри на себя! – смеется Присси. Несчастный художник начинает распаковывать вещи. – Нет, не здесь! – командует Присси. – Нужно, чтобы мои скулы были хорошо освещены. Она подмигивает художнику, но он этого не замечает. Теперь очередь Боланды махать кому-то рукой. – Они здесь! О, смотрите, вот они! Мы поворачиваемся и видим актеров из Клаффордины, идущих по газону. У одного огромный фальшивый нос и шляпа с перьями. Другие размахивают яркими лентами, а еще один громко играет какую-то торжественную мелодию. – Ты будешь от них в восторге, – поворачивается ко мне Присси. – Они потрясающие! Но не волнуйся, я не позволю им подшучивать над тем, что ты такая невзрачная. – О, премного благодарна, – отвечаю я. – Но видите ли, я не могу остаться с вами. Мы с учителем… – Дорогая Битси! Как же меня восхищает то, сколько времени ты уделяешь книгам, и географическим картам, и всякому такому! – щебечет Присси. – Хотя эти знания не пригодятся тебе, когда ты станешь королевой. В разговор встревает Боланда: – Не понимаю, как тебе удается находить время для учителя – ведь у тебя столько примерок и прочих обязанностей… Ой, смотрите! Они начинают! Как весело! Труппа установила временную сцену. Позади нее холст с намалеванным пейзажем, он крепится к двум воткнутым в землю палкам. Один из актеров совсем маленького роста, а другой очень высокий. – Правда, оно милашка? То, которое маленькое? – восхищается Присси, указывая на коротышку-актера. – О, просто прелесть! – восклицает Боланда. – Оно? – удивляюсь я. – Ты, конечно же, хотела сказать он. Художник спрашивает: – Тогда я подожду до конца представления? Нужно, чтобы вы сидели неподвижно, иначе мне будет трудно… – Само собой, – вздыхает Присси. – Почему бы вам пока не поискать цветы, которыми мы украсим волосы, или заняться чем-то еще. Художник, вымученно улыбнувшись, направляется к розарию. Перед началом представления высокий актер выводит на «сцену» наряженного лошадью невероятных размеров борова. Потом дует в свисток, и крошечная обезьянка в костюме рыцаря с шумом появляется из-за холста и запрыгивает на спину свиньи. – Божественно, божественно! – Присси и Боланда аплодируют и хохочут так, что кажется, вот-вот умрут со смеху. Здоровенная свинья возит на спине обезьянку, жонглирующую яблоком. – Я сейчас… умру от восхищения! – вскрикивает Присси, держась за живот. Боланда фыркает и трет глаза, словно на них выступили слезы. И тут я решаю нырнуть в зелень позади меня… и незаметно ускользнуть отсюда. Красться – это трюк, которому я научилась, год за годом играя в прятки с Розой и Сюзеттой. Мы трое большие специалисты в этом деле. Умеем внезапно исчезать и появляться. Сначала я прячусь за подстриженным кустом. А затем тихо проскальзываю к шпалере с розами. Боланда и Присси все еще хохочут, не замечая моего исчезновения. А я шаг за шагом удаляюсь от них. Теперь от шпалер нужно добраться до стены замка. Мне предстоит сложная задача. Я почти ползу по направлению к замку, где в кабинете меня ждет восхитительный роман о древних временах… который мне подарил наставник и который я читаю взахлеб. Между нами говоря, мой наставник обожает спорить, будит во мне интерес к тому, что я изучаю, учит анализировать и иметь обо всем собственное мнение, неважно, совпадает оно с мнениями живших до нас ученых или нет. – Ой, сделайте это еще раз! Еще раз! – слышу я голос Присси. – У этой обезьянки магические способности. Да-да, правда! – Но если это так, может, она служит темным силам? – Боланде, похоже, внезапно становится страшно. – О, Присси! А вдруг она ведьма?! Да уж, совершенно ясно, что Присси и Боланда не являются ученицами моего наставника или какого другого учителя. – Уберите от меня эту отвратительную обезьяну! – воет Боланда, и актеры спешат увести злосчастное животное, которое, конечно же, не сделало ничего кроме того, чему его обучили. И я чувствую внезапную симпатию к этому маленькому существу. У меня получается незаметно добраться до площадки башни, и отсюда мне прекрасно видно, что художник, похоже, упал в обморок среди петуний. Присси тем временем визжит от смеха, глядя, как Боланда несется прочь, вопя благим матом, а демоническая обезьянка, убежавшая от хозяина, загоняет ее в фонтан. Наконец хоть что-то интересное. 3 После обеда, через какое-то время после поспешного отъезда Присси и Боланды, мой отец, король, пользуется случаем и еще раз отчитывает меня за плохие манеры. Он серьезный, величественный мужчина, с оливковой кожей и невероятными ониксовыми глазами… взгляд которых способен выпотрошить тебя получше любого кинжала. Моего отца, несомненно, можно назвать профессиональным распекателем. К счастью, его острые взгляды не всегда обращены на меня, поскольку он питает слабость к своему единственному ребенку. – Битси, ты не можешь вот так покидать кузин посреди чаепития! Это невежливо. Когда они наконец заметили, что ты ушла, то наверняка почувствовали себя обиженными. Ты не можешь сидеть, уткнувшись в книгу все дни напролет, не обращая внимания на окружающий мир! Не можешь всю жизнь бесцельно слоняться по окрестностям. Традиции обязывают. Ты следуешь им, потому что ты особа королевских кровей. Тебе дарованы большие привилегии. Ты не можешь постоянно устраивать беспорядок. – Он вздыхает, а затем продолжает: – Дражайшая моя, понимаю, это способно испугать. Сама идея взросления, замужества. Но ты не должна бояться. Страх рождает дурные предчувствия, дурные предчувствия – растерянность… – Растерянность – безумие, – перебиваю его я, так как слышала это уже сто раз. – Дорогая, ты должна выйти замуж. Ты уже достигла подходящего возраста. Так полагается. – Он смотрит на мою мать в надежде, что та поддержит его. Королева сидит, облаченная в платье из парчи и бархата, жемчужные нити украшают и без того изысканный воротник, бриллиантовая диадема венчает светловолосую голову. Девичья фамилия моей матери Де Буда. Графиня Александра Де Буда. Она вышла замуж за человека более высокого положения отчасти благодаря сногсшибательной внешности, ставшей легендой. Хотя мой отец был окружен герцогинями, баронессами и маркизами, увидев ее, он, как рассказывают, почти скатился по лестнице. И умудрился врезаться в рыцарские доспехи, стоящие у стены. И это правда. По всей видимости, раздался страшный грохот, напугавший лошадей. Как рассказывают, одна из них дала стрекача и ее больше никто не видел. Разумеется, когда король споткнулся, ни один из свидетелей происшествия не осмелился рассмеяться. Какая жалость. С того момента все его прежние интересы были преданы забвению, и не прошло и двух недель, как мои родители поженились. Это произошло весной в церкви Ле Суас к западу отсюда. Они стали королем и королевой Де Руа династии Ле Бразьо. Предположительно, этот королевский род очень и очень древний. О чем мне постоянно напоминают. Все у нас должно быть идеальным. Я должна быть идеальна. Но каким-то образом магическая стрела пролетела мимо, и я оказалась «довольно обычным» ребенком. Но, несмотря на это, я старалась быть идеальной. Я свободно владею не только фрисельским и гурбатским, но также и лилькотским и верхнеровельским, а эти два языка считаются редкими и экзотическими. Меня выучили играть на пианетте и флотте. Но, говоря откровенно, большую часть времени я провожу за чтением пыльных книг и в грезах о древнем мире. Мире странных богов, которые, кажется, были изваяны из мрамора, обожали купаться и объедались виноградом. Кроме того, я мечтаю освободить Розу и Сюзетту от должностей королевских служанок и сделать их членами королевской семьи, чего, как мне было сказано, никогда не произойдет, но я твердо намереваюсь сделать так, чтобы произошло. Пусть и по королевскому указу, если я когда-нибудь стану королевой. Сейчас же мне демонстрируют портреты будущих королей, ныне принцев, из земель как далеких, так и близких. – Отец, как я могу выбрать человека, с которым мне придется провести остаток жизни, основываясь на портрете размером меньше, чем носовой платок, и выгравированном несколькими небрежными движениями руки? Это невозможно, – говорю я, пытаясь отстоять свою позицию. Отец и мать переглядываются. Очевидно, что они измыслили нечто дьявольское. – Действительно. – Мать опускает глаза. – Да, действительно. В таком случае… – Отец оборачивается к лестничной площадке и кивает кому-то внизу, возможно, королевскому советнику. – Тогда мы можем попробовать поступить так. Мать разглаживает мое платье и щиплет мне щеки. – Мама! Да что ты такое… – Ваше величество! – возвещает стоящий в дверях советник короля. – Позвольте представить вам императорского сына Ванкраукенов принца Венцесслонта Третьего. – Он кивает кому-то за дверью и замирает, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Мы трое, волнуясь, ждем, что за этим последует. Секунда. Еще одна. Мы смотрим друг на друга, повисает неловкая тишина. А затем – вот он. И в этот момент из моих легких будто стремительно выкачивают воздух. 4 Видите ли, императорский сын Ванкраукенов, принц Венцесслонт Третий не совсем тот мужчина, храп которого хочется слушать до конца своих дней. Не то чтобы он некрасив… об этом невозможно судить, поскольку весит он, должно быть, стоунов [2] пятьсот. Его ширина не уступает росту. И складывается впечатление, что в случае необходимости принца можно будет выкатить из королевства. Если вам этого мало, стоит упомянуть, что кожа у него какая-то пятнистая, а лицо кажется залитым портвейном, или чем покрепче, или же вообще ядовитым зельем. Мать смотрит на отца. И я слышу, как она шепчет: – Не может быть, чтобы ты это серьезно. Я смотрю на отца в ожидании ответа на заданный вопрос. Он подталкивает меня вперед. – Юный принц Венцесслонт! Надо же, а я помню тебя маленьким мальчиком, помню, как ты играл в саду в рыцарей и разбойников! – восклицает отец. – Позволь представить тебе мою очаровательную дочь, принцессу Элизабет Клементину Де Буда Руа. Хотя в такой ситуации трудно заставить себя сделать шаг вперед, я не могу не подчиниться отцу. Нет. Я должна, по крайней мере, изобразить послушание. Я продвигаюсь к принцу и замечаю, что мать пронзает отца взглядами, подобными кинжалам. Она явно не в восторге от такого жениха. Спасибо Господу за матерей. – Чудесно, очень приятно! Б-битси, так ведь тебя зовут? Знаешь, я кое-что разузнал о тебе. И привез подарок. Я слышал, ты играешь на флотте! Хочу подарить тебе эту милую книжицу сочинений для флотты, записанных монахами Витмора. Отец подарил ее мне на Ноуэль. Но главное в подарке – желание сделать приятное, правильно я говорю? В любом случае, если она тебе не понравится, ты всегда сможешь вернуть ее мне… и не сомневаюсь, что я смогу выгодно продать ее. Очень и очень выгодно. Я вежливо, как меня учили, принимаю в подарок книгу. – О, как мило с вашей стороны. Какая забота. Я в восторге. Спасибо огромное, – мурлычу я. Ведь принцесс учат мурлыкать! – Да. Да. Пожалуйста, Элизабет. Битси. Можно я буду звать тебя Битси? Или это наглость с моей стороны? О боже. Я никогда не знаю, как вести себя в подобных ситуациях. Силы небесные. Надеюсь, я тебя не обидел. Я тебя обидел… Похоже, его прошибает пот. – Дорогой Венцесслонт, ничего подобного! Наша любимая Битси столь же добра, сколь и… умна. Давай после ужина совершим небольшой моцион? Сегодня полнолуние! И я ужасно люблю это время года! – Отец, похоже, надеется, что подобное мероприятие принесет пользу. Но мама явно не согласна с ним. – Ты уверен, что сейчас не слишком холодно для твоей затеи, дорогой мой? Мы вчетвером спускаемся по главной лестнице в большую прихожую, где Роза и Сюзетта бросаются ко мне и накидывают на плечи шаль. Ни одна не осмеливается встретиться со мной взглядом, понимая, в каком унизительном положении я оказалась. Меня будто попросили выйти замуж за гриб. Хотя, возможно, это гриб с прекрасным характером. Но слишком уж он большой, нервный и потливый. Вероятно, вы находите, что я амбициозна и капризна. Но умоляю, задайте себе вопрос, согласны ли вы провести первую брачную ночь, утопая в поту пятнистого гриба? Сами понимаете, что не станете этого делать. Мы выходим из замка, и мать с отцом замедляют шаг, пытаясь оставить нас с принцем наедине, чтобы могла без помех расцвести наша будущая любовь. Когда мы с Венцесслонтом идем по мосту надо рвом, он поворачивается ко мне и говорит: – Какую прекрасную пару мы с тобой составим! Ведь ты далеко не так невзрачна, как о тебе говорят! Его слова кажутся ударом плетью. Да, я знаю, действительно знаю, что обо мне судачат… но слышать об этом выше моих сил. Я могу притвориться, что мне не больно, но все же невольно вспоминаю о разочарованных и жалостливых взглядах, которые окружающие бросают на меня с самого моего детства. – Извините, я вас ненадолго оставлю. Я, кажется, забыла шаль. – Разворачиваюсь и прячусь за гигантской статуей горгульи, которая составляет часть ансамбля, украшающего главные ворота. – Но, глупая девочка, твоя шаль у тебя на плечах! – Принц вертится на месте, шокированный моим исчезновением. – Подожди. Куда ты подевалась? Я на цыпочках крадусь назад и, слившись с ночным небом, растворяюсь в темноте. – Ах ты, шалунья! Где же ты, моя малютка? – взывает ко мне принц, оглядываясь по сторонам. – Вот ты и попалась! – Он неуклюже бросается к горгулье и, ударившись о статую, валится на землю. Но я уже под мостом, пролегающим через ров. И надо сказать, мне приходится несладко. Нужно хвататься за балки, но не переносить на них всю тяжесть тела, чтобы они не скрипели. Поэтому приходится распределять вес, упираясь пальцами ног в балки позади. У меня ушло три зимы на то, чтобы научиться этому. Тем временем мой спутник, похоже, слегка разозлился и разобиделся. – Должен сказать, я не совсем понимаю, что происходит. Принцесса, умоляю, скажи, это какая-то игра? Мне остается только миновать опускную решетку, и это самая трудная часть моего предприятия. Нужно вроде как нырнуть с моста в тень. И сделать это за миллисекунду, иначе меня обнаружат. К счастью, мой спутник сильно запыхался. Он опирается на массивную горгулью и вытирает шелковым шарфом пот с бровей. – Ну, моя дорогая принцесса. – Он пытается отдышаться, издавая что-то вроде «хуфф-пуфф». – Ты либо очень странная особа, либо очень тупая. Но как бы то ни было, теперь ты принадлежишь мне. Услышав это, я спешу мимо опускной решетки в прихожую и бегу по лабиринту коридоров. Мне неважно, что я повела себя дерзко. Как самая глупая девушка в королевстве. Но я не могу выйти замуж за пятнистого, вульгарного исполина! Ни за что! Все ниже, и ниже, и ниже, я оставляю позади кухню, кладовые и спускаюсь в переходы, где не была с детства, когда играла в прятки с Розой и Сюзеттой. Здесь полно паутины и пауков. И стоит полнейшая тишина – слышен только звук моих шагов и эхо, отражающееся от каменных стен. Коридоры образуют замысловатый лабиринт, но мне на это плевать. Неважно. Плевать, что могу заблудиться и никто меня не найдет. Я умру в этом подземелье, в пыльной комнате, кишащей мокрицами, в компании крыс. Я молюсь… Пожалуйста, боже всевышний, пожалуйста, не принуждай меня жить в золотой клетке, пожалуйста, избавь меня от подобной участи… Наконец я добираюсь до маленькой деревянной двери, словно предназначенной для хоббитов! Она находится в самом конце коридора. Да, конечно, я должна открыть ее. Она взывает ко мне. Манит легкой вибрацией, напоминающей сердцебиение. Останавливаюсь перед чудной дверью. Протягиваю руку. И открываю ее. И оказываюсь на пороге странной маленькой комнаты. В ней ничего нет. Вернее, ничего, кроме одной-единственной вещи. Комната эта расположена в самом низу башни. Над моей головой, похоже, семь этажей и крошечные окошки на самом верху. Но на уровне, где я сейчас, всего лишь эта комната. В которой ничего нет, только посередине стоит табуретка. Комнату почему-то заливает свет полной луны. А рядом с табуреткой… Веретено. 5 Как тихо! Я слышу лишь собственное дыхание. Смотрю вверх, на свет, проникающий сквозь крошечные окошки, расположенные так высоко, что это кажется невероятным. Мои ноги, видимо, приняли решение пройти расстояние до табуретки и веретена. Мои руки решили потянуться к веретену. Мое тело тоже сделало свой выбор – решило сесть на простую деревянную табуретку. Сделанную будто для ребенка. При неверном свете луны мои пальцы устремились к веретену. И коснулись его. Укол. 6 Падение, но не вполне обычное… мгновение паники, смятение, возможно, взгляд по сторонам, чтобы выяснить, заметил ли кто. Нет, не так. Это падение словно время. Тянется, длится, и кажется, будто башня тоже вытягивается, стремится вниз-вниз-вниз, а окошки наверху взмывают ввысь. Летят все выше. Свет, падающий из них, становится более тусклым, холодным, и наконец мороз пронизывает меня до костей. Я чувствую запах, похоже, мха. Плесени. Воздух наполнен влагой и чем-то зеленым. Что это за место? Я обоняю его и только потом вижу. Оно возвышается надо мной, окружает, и каким-то образом я оказываюсь в нем. Окошки наверху, пропускающие лунный свет, исчезли. И оказались чем-то заменены. Каменных стен башни тоже больше нет. Вместо них нечто… живое. Дышащее, потеющее, органическое. Как лес, но не сухой. Никаких тебе сосен. Никакого остролиста. Стены растительности будто деревья – это башни, башни с листьями и скульптурно вырезанными стволами. Скрюченные стволы. Большие стволы, состоящие из сотен маленьких. С деревьев свисают вьющиеся растения, сочащиеся влагой. Вниз, еще дальше, запах земли. Запах грязи. А потом… … ШЛЕП. Когда с тобой случается нечто ужасное, это немного странно. Поначалу ты не способна осознать происходящее. Что-то совершается, ты замечаешь это, и проходит еще какое-то время, прежде чем ты понимаешь… это происходит с тобой. И ситуация (катастрофическая по сути) становится совершенно ясной. Оказывается, что вся я – от макушки до кончиков пальцев на ногах – покрыта грязью. Мое лицо – куличик из грязи. Во рту вкус грязи. Невероятно. Это сон, разумеется, сон. Такого не может быть в реальности. Ведь это противоречит здравому смыслу. Табуретка в башне и укол веретеном не могут привести к падению в грязь. У башни должен быть пол. Я внутри башни. Грязь – снаружи. Да, конечно, это сон. Я пытаюсь прийти в себя и слышу птичий щебет. Экзотическая птица издает звуки, похожие на щелканье. К ней присоединяется еще одна, пронзительно кричащая. Воздух очень влажный, но дождя нет. Грязь вокруг, кажется, собирается поглотить меня. – Не спи. Не спи. Не спи! – приказываю себе, и мой шепот повисает во влажном воздухе. Я уже делала это прежде – будила сама себя. Если снившийся сон становился слишком страшным. Это служило защитой от того, что мама называет «Развращенность ума. Тяга к темноте. Отчаяние». Я снова пытаюсь проснуться. – Не-е-е-е СПИ! В этот момент я обычно вскакиваю в кровати, хватая ртом воздух. Но здесь нет кровати, нет одеяла. Резкого пробуждения от ночного кошмара не происходит. О’кей, попробуем еще раз. – Пора вставать, очень впечатлительная принцесса! Просыпайся СЕЙЧАС ЖЕ! ВЖИК! Что это было? Что это за звук? Что-то упало? Ветка? Я оглядываюсь в темноте. Все слегка светится в сыром… Какая-то вещь, издавшая резкий звук, упавшая вещь, вещь с высоты… Вроде бы веревка, крепкая грязная веревка, образующая… Подождите, я знаю, что это такое! Это нечто сплетенное. Это… Сеть! Ловушка. И я в ней. 7 Что за ужасное чувство – осознать, что ты, да, ты, оказалась в ловушке. Первым делом тебя охватывает паника. За ней следует попытка. В этом случае – в моем случае – попытка принимает следующую форму: я что есть сил цепляюсь за эту сплетенную, невероятно крепкую вещь и пытаюсь порвать или найти способ выбраться из нее, бормоча нет-нет-нет-нет-нет-нет! Сеть удерживает меня словно клешня. Откуда мне это известно? Ну, дорогие друзья, я знаю это, потому что внезапно… плетеная клетка начинает подниматься. Да, представьте себе. Сначала небольшими толчками, а потом все быстрее и быстрее… И вот она я, облепленная грязью девица в веревочной клетке, зависшей над болотом на высоте среднего роста взрослого мужчины. А как говорят в вашем мире? Роста джентльмена? Или, может, высоты лошади? Тут и становится понятно, способны ли мы успешно общаться друг с другом. У меня в голове проносится множество вопросов… Почему эта плетеная штука такая крепкая? И вообще, откуда она взялась и зачем? Ради чего я оказалась в ней? Зачем сделали клетку, в которой может поместиться человек? Кто ее сделал? Почему? И, разумеется, когда они придут? Или, может, они уже в пути? А когда они объявятся, чего от них ждать? А вдруг это реликт, сохранившийся с древних времен, никто сюда не придет, и я буду вынуждена прожить остаток жизни в этой раскачивающейся крепости. Одни и те же вопросы возникают снова и снова и будто сталкиваются в голове, и я не только не нахожу на них ответов, но мое смятение усиливается. Хорошо, что моя растерянность отходит на задний план, когда среди окружающей меня флоры и фауны возникают две фигуры, разговаривающие друг с другом на каком-то тарабарском языке, не имеющем ничего общего с языками, которые я изучала, с языками, на которых говорят в других королевствах. В этом языке, насколько я могу судить, великое множество длинных, странных, постоянно повторяющихся слогов, произносимых на одном дыхании. Что-то вроде ииии-ооо-аа, ооо-ааа-иииаа . Да, мне следовало бы испугаться, и я пугаюсь. Но к этому примешивается удивление. Надо же, новый для меня язык! Мы с наставником находим великое удовольствие в изучении эпических сказаний о приключениях и передрягах героев, записанных в старинных книгах и пыльных свитках. Боль и страдание, великие противостояния, обаяние и жестокость древних людей. Каждая такая история обещает ужасный конец, но и чему-то учит. Не будь жадным. Не завидуй. Никому не причиняй зла, иначе зло случится с тобой. Мой наставник разжег во мне интерес к людям древних времен, к древним странам и обычаям. Это, я считаю, самый главный урок из всех, что он мне преподал. Он научил меня постоянно жаждать знаний. И потому, да, я пугаюсь, когда происходит что-то страшное. Но в то же время любопытствую, удивляюсь, анализирую происходящее. Сейчас страх за свою жизнь и изумление перед новым для меня языком уравновешивают друг друга. А теперь позвольте мне дать описание приближающихся созданий. Во-первых, трудно видеть их, потому что они полускрыты деревьями, флорой и фауной. Их гибкие и жилистые тела покрыты узорами – разных оттенков зеленого и коричневого. И потому, если они стоят спокойно, заметить их почти невозможно. Они примерно такого же роста, что и люди из моего мира, но далеко не такие толстые, потому что, наверное, пренебрегают макаронами, пирожными и ватрушками. Их мышцы рельефны, тела поджары. Каждый из них – скульптура. Два приближающихся ко мне человека разговаривают на одном языке, но их интонации различны. Один будто успокаивает другого, говорит размеренно. Так, вероятно, моя мама разговаривала бы с королем или с его советником. Вдумчиво, рассудительно. А другой? Другой – его полная противоположность. Сердитый, нетерпеливый. Кажется, он не в силах дослушать ни одной фразы собеседника. Я с большим любопытством наблюдаю, как два разукрашенных человека спорят, пока один из них, нетерпеливый, не воздевает в раздражении руки, а потом резко выдыхает и идет ко мне. Он смотрит на меня, отдает лающим голосом какие-то команды, и мне приходит в голову, что я, должно быть, в опасности. Я все еще пытаюсь убедить себя, что это сон и скоро наступит пробуждение. Но тут миролюбивое создание спешит к агрессивному и неожиданно бьет его по голове дубинкой. А это не слишком миролюбиво, верно. Да уж, нельзя судить о содержании книги по ее обложке. Злой падает на землю. Разумный стоит над ним, словно хочет выяснить, ответит ли тот ему тем же. Создается впечатление, что это будет длиться вечно – один человек с болота будет стоять над другим человеком с болота до тех пор, пока солнце не взорвется и не упадет луна, но вдруг я слышу, что к нам приближается лошадь. В то самое мгновение, когда становится слышен стук копыт, тот, что умнее, настораживается. Навострив уши, он оборачивается. И я понимаю, что он, как и я, почуял опасность. Злой в недоумении потирает голову. Он тоже, несмотря на замешательство, различил угрожающий намек в стуке копыт. Разумный и неразумный переглядываются. Мне опять становится все ясно без слов. В их взглядах читается страх. Они начинают шептаться между собой, пытаясь в спешке что-то придумать. Приняв решение, двое дикарей бросаются в заросли, оставив меня висеть в клетке. Был, конечно, момент, когда я боялась их. А потом они сами чего-то испугались. Из этого следует логический вывод: мне следует бояться того же, что и они. 8 Болото, должно быть, не дает лошади передвигаться достаточно быстро, и она замедляет ход. Хотя я чувствую, что она где-то рядом, я ничего не слышу, кроме птиц, распевающих на все голоса под пологом из ветвей и листьев. Может быть, лошадь двинулась в другом направлении? Может, мне нечего бояться? Может, эти разрисованные дикари просто испугались безобидного животного? Как раз когда я начинаю убеждаться, что все прекрасно, свисающие с деревьев лианы раздвигаются, как театральный занавес, и за ними обнаруживается звезда представления. Дорогие читатели, я не знаю, кто вы, как вы выглядите, не знаю обычаев вашего мира. Будь мне известно все это, дать описание того, что я увидела, было бы куда проще. В моем мире мужчины довольно худы и очень… любят украшать себя . Некоторые тратят на подготовку к празднествам больше времени, чем самые тщеславные графини. Бал для такого мужчины – это парча, заморский шелк и кружева ручной работы. Чем необычней шелк и причудливее кружевные узоры, тем лучше. Происходит как бы негласное соревнование портных. И, разумеется, чем дороже наряд, тем выше статус того, кто в него облачен. Если держать вышесказанное в уме, становится понятно, что появление этого мужчины верхом на лошади пошатнуло мою картину мира. Он, подобно мраморным статуям древности, почти полностью обнажен. Ни шарфа, ни шляпы, ни даже рубашки. На ногах кожаные сандалии, ремни которых оплетают икры, и выше видна только кожа – его собственная. Небольшая набедренная повязка – единственное, что отличает его от диких животных, изображения которых я видела в книгах. Его волосы не спрятаны под вычурным напудренным париком, а нечесаные и немытые закрывают уши. Один короткий миг, когда я ловлю его взгляд, мне кажется, я вижу в нем что-то очень даже не примитивное. Он, сидя на лошади, изучает меня, как ученый изучает сложный текст. Озадаченно. Шестеренки у него в голове быстро вращаются, а я гляжу на него, пытаясь уловить какой-нибудь знак, подтверждающий, что он не собирается съесть меня или принести в жертву богам. Они серые, его глаза. Цвета пасмурного дня. Есть и что-то еще. В его осанке или, возможно, в том, как он смотрится среди деревьев. И это заставляет меня замереть. Идиотка. Девчонка. О чем ты только думаешь? Да он же дикарь, настоящий зверь! Тебе нужно спасаться! Он смотрит на меня сверху вниз с непостижимым выражением лица. Похоже, он вот-вот заговорит, только мне не понять его. Однако он продолжает молча смотреть. Ага, сильный, но молчаливый. Я читала о таком в книгах, но, по правде говоря, никогда не встречала в жизни. Большинство мужчин в королевстве проводят время за пустой болтовней – хвастают обширными владениями, многочисленными победами, успешными поединками. В общем, непрерывно и без меры бахвалятся. К моему великому изумлению, одним движением руки незнакомец разрубает мою плетеную ловушку, вытаскивает меня из нее и закидывает на лошадь. Вжик. И вот она я, лежу на ее крупе, будто одеяло. Ошалевшая от быстроты и странности происходящего, я не успеваю запротестовать, а мужчина тем временем направляет жеребца к тропинке. Всю жизнь мне казалось, я живу в стеклянном футляре, я чувствовала себя надежно защищенным украшением. И пыталась выбраться из своего футляра, вырваться на свободу. Но сейчас мне кажется, что стекло дало трещину. Я изо всех сил цепляюсь за лошадь, пустившуюся галопом. Я освобождена. И снова взята в плен. 9 Солнце почти село и все вокруг отбрасывает длинные тени, когда мы добираемся до места назначения. Как описать его? От границы леса поднимается горный склон. Перед нами предстает обширная панорама местности, по которой рассеяны мужчины, занятые взрывными работами. С каждым взрывом в воздух вздымается пыль и земля. Надо заметить, эти взрывы весьма впечатляющие. Каждый заставляет вздрогнуть, и мне очень хочется оказаться в укрытии. Но мужчины на склоне равнодушны к опасности и бегают туда-сюда, перенося что-то непонятное. Собирают, сортируют и снова собирают. У подножия горы по колено в мутной реке стоят женщины и дети и промывают горную породу. Это лихорадочная и трудоемкая работа, и потому никто, похоже, не замечает приближения нашей лошади. Я, пользуясь возможностью, удобнее устраиваюсь у нее на спине и принимаю сидячее положение. И теперь восседаю позади моего скудно одетого спутника. Лучше уж так, чем беспомощно свешиваться с лошадиного крупа. Незнакомец замечает это. Я ловлю его взгляд. – Что? Не думал, что я умею ездить верхом? Заверяю тебя, я делаю это с тех пор, как мне исполнилось пять зим. Он лишь сконфуженно смотрит на меня. Да и с какой стати ему знать мой родной язык? Он поворачивается к работающим людям и свистит мужчине, суетящемуся у грязной реки. Тот бросается к нему. – Джайка? Мужчина указывает в направлении другого расчищенного участка леса. Мой спутник кивает и берет в руки поводья, направляя туда жеребца. Мы снова въезжаем в лес, и я оглядываюсь на мужчин, которые носятся по поляне, и босоногих детей, стоящих в грязной воде. Какого лешего они тут делают? И почему? Никто из бедных детей – некоторые из них не выше домашних птиц – не улыбается. Разумеется, мне очень интересно, что такое джайка . Я решаю попробовать выяснить это у незнакомца. Слегка хлопаю его по плечу. – Джайка? Он ошарашенно смотрит на меня. А потом выражение его бронзового лица становится веселым. Он снова отворачивается и едет по направлению к «джайке». Это человек? А может, место? Скоро я все выясню. 10 Солнце опустилось за горизонт, и на небе показалась звезда, несмотря на то, что еще не очень темно. В сумерках трудно понять, что это за место. Вокруг горит множество небольших костров. Свечей. Подвесных фонарей. Но пространство здесь вытянуто не по горизонтали, а, скорее, по вертикали. Это сторона утеса, каменная стена. И в ней высечены… жилища. Освещенная огнями очагов и свечей, мерцающая в небе деревня. Жилищ здесь, должно быть, сотни. В каждой расщелине своя жизнь. Здесь какое-то шумное движение. Там кто-то тихо крадется. Буханки хлеба. Дома. Очаги. Я в изумлении взираю на зачарованную, уходящую в небо деревню, которая словно вышла из мифов, собранных Гвилтом. Мой спутник глядит на меня, улыбается и говорит: – Джайка. Он слезает с лошади, а потом осторожно помогает слезть мне. Где-то в деревьях ухает сова, ее глухое ууууу-ууууу возвещает наступление ночи. Да, мне следовало бы отправиться домой. Но я оглядываю мерцающую огнями деревушку и впервые задаюсь вопросом, сон это или нет. И тут я вижу, как две веселые девочки в одежде из грубой материи, хихикая, во всю прыть несутся ко мне. Похоже, им безразлично, что они босые, что лица у них грязные. У каждой на руках множество браслетов из лиан и цветов. Они мчатся ко мне с таким выражением на лицах, будто я их давно потерянная и вновь обретенная сестра! Я в изумлении смотрю, как они касаются моего утратившего великолепие синего бархатного платья. Рассматривают каждую золотую нитку, каждый вышитый цветок и дюйм кружева. Обнаружив что-то новое, они глядят на это с благоговением, комментируют свои открытия, подталкивают друг друга локтями, хихикают. Незнакомец следит за моей реакцией на происходящее. Но девочки такие милые, жизнерадостные и любопытные, что это заразительно, и я обнаруживаю, что тоже смеюсь и улыбаюсь. Может, я и правда их потерянная сестра. Одна девочка снимает цветочный браслет и протягивает мне. – О боже ты мой. Спасибо. Это так мило с твоей стороны. – Беру браслет и надеваю его на запястье. Странный язык, на котором я говорю, приводит их в замешательство. Они переглядываются, а потом смотрят на моего спутника. Он одобряюще кивает им, и они расслабляются. Смотрят на меня неожиданно застенчиво и убегают в темноту, наверное, в одно из жилищ в каменной стене. Мужчина выступает вперед и берет меня за руку. Мы идем мимо мерцающих огней. Все дальше и дальше, вслушиваясь в голоса детей, в смех, песни и даже, кажется, плач. Пахнет хлебом и сладкими специями. В конце нашего променада мой спутник останавливается и показывает на ступени, высеченные в камне. Еще одна ловушка? Я не знаю, как поступить, мой мозг лихорадочно работает. Я едва знакома с этим человеком. Будь здесь мама, она вцепилась бы мне в руку и утащила прочь. Будь здесь отец, голова незнакомца, скорее всего, лежала бы уже на плахе, или, по крайней мере, его схватили бы королевские стражники. Но их здесь нет. При этой мысли в груди становится легко, и я начинаю дышать так глубоко, как никогда прежде. Мой спутник в раздражении вскидывает руки вверх и взбирается по каменным ступеням, оставляя меня одну. Я оглядываюсь и оцениваю возможные варианты своих действий. Семьи укрылись в домах и счастливы тем, что провожают день в компании друг друга. А здесь, на открытом воздухе, вместе с одной только совой я не знаю, чего ждать и чего бояться. Может, тех гнусных дикарей, которые поймали меня в сеть? Поджидают ли меня другие клетки и ловушки? Прячутся ли поблизости сливающиеся с окружающей средой создания? Разумеется, это вполне возможно. Почему бы и нет? Луна убывает, ее свет тусклый и тревожный. Я решительно выдыхаю, поняв, что собираюсь сделать. Но мои ноги опережают меня и уже поднимаются по ступенькам. Я карабкаюсь вверх, догоняя незнакомца. В одной из глубоких впадин, расположенных выше других, обнаруживается спартанское, но не сказать что неуютное жилище. Здесь есть деревянный стол и стул. В очаге горит янтарный огонь. Мужчина поворачивается ко мне и показывает на небольшую скамью, на которой лежат шерстяные одеяла и матрас. Что у него на уме? Но, оказывается, тут есть еще одна скамья, и он тычет себя в грудь… будто говоря: «Я буду спать здесь». Он протягивает мне кусок хлеба, довольно большой, и только тогда я понимаю, что умираю с голоду. Беру хлеб, стараясь не показаться жадной, и направляюсь к скамье. Будь я одна, набросилась бы на еду, как коршун на добычу, но меня учили никогда так не поступать. Я ем хлеб как настоящая леди, но, когда мужчина на меня не смотрит, глотаю куски, почти не прожевывая. Он предлагает мне металлическую чашку с красным питьем, сладким на вкус. Оно слегка пахнет земляникой. Незнакомец, не обращая на меня внимания, гасит огонь и укладывается на скамью в другой части жилища. Теперь вокруг совершенно темно. Странно спать в далеком, непонятном месте рядом с совершенно чужим человеком. Вряд ли это разумно и прилично. Но разве у меня есть выбор? Полагаю, у этого мужчины имеются соображения в отношении меня, какой-то план. Разве бывает иначе? Составить план и следовать ему в надежде, что он сработает. Не торопя события, не суетясь и не устраивая истерик. Да. Так оно всегда было и будет. Слышно, как незнакомец глубоко дышит, погружаясь в сон. И я следую его примеру. Я понимаю наконец, как сильно я устала и переволновалась. И все же. Отправляясь в страну снов, я не могу не гадать, а не проснусь ли дома, в пастельных цветов замке, окруженная служанками, и рядом будут мама и один-два доктора. Опечалит ли меня такое пробуждение? Расстроюсь ли, если покину этот мир лиан, мерцающих огней и девочек с яркими глазами и украшениями из цветов? Хочу ли вернуться туда, где женщины украшают себя подобно павлинам, а придворные сплетничают, перешептываясь и хихикая? А этот чужак? Почувствую ли я облегчение, избавившись от него? Ну конечно. Это вполне разумное и естественное чувство. Но все же я не очень уверена, что так все и будет. В молчании мужчины есть что-то успокаивающее. Вне всяких сомнений, это лучше, чем беспрерывная трескотня Присси и Боланды. Что бы с ними сталось, окажись они на моем месте? Присси, наверное, сошла бы с ума. Или ее съели бы. Я улыбаюсь этой мысли. Уханье совы убаюкивает меня, мои веки тяжелеют, взгляд затуманивается. Меня одолевает дремота. Мой сон закончился. 11 Мои глаза все еще закрыты, когда до меня доносится чей-то голос. – Ты слышишь меня? Ты меня понимаешь? – Женский голос, мелодичный и спокойный. Мой родной язык! Она говорит на моем языке! Я пробуждаюсь ото сна. Я безмятежна. Я дома! – Да. О да. Понимаю! Слава богу. Я готова расцеловать тебя! Но просыпаюсь я не в замке пастельных цветов. А где-то далеко от него. Женщина у моего изголовья стоит неподвижно и, конечно, вовсе не хочет быть зацелованной мной. – Я Кила. Хранительница и староста Серых скал. А ты? Как тебя зовут? Откуда ты? – спрашивает она с незнакомым акцентом. Не похожим на акцент моей матери, но довольно приятным. Одета она не в грубую одежду, а в широкое платье из искусно сотканной материи, которое оставляет открытыми большие участки ее золотистой кожи, но при этом весьма элегантно, хотя свита моего отца задохнулась бы от изумления, увидев его. Волосы у нее длинные и заплетены в косы. Вся она напоминает изящную золотую статуэтку. Есть в ней и еще что-то, а именно особая аура. Немногословная мудрость, унаследованная от поколений предков. Понимаешь, что эту женщину будут помнить и через много веков. – Мое имя принцесса Элизабет Клементина Де Буда Руа. Я из королевства Руа. Ты знаешь, где это? Или как я могу вернуться туда? Может, ты отведешь меня? Или меня проводит… кто-то еще? В эту секунду я замечаю незнакомца, почтительно стоящего у двери. По его позе я понимаю, что эта женщина – особа знатная, пользующаяся авторитетом. Она выше его! Да, так и есть. Он смотрит на нее снизу вверх, как люди в моем мире смотрят на моего отца, короля. Но она не король. Не может быть королем. Мир, в котором я очутилась, начинает казаться мне еще более загадочным. – Домой? А где твой дом? – спрашивает она. – Я из королевства Руа, оно расположено в средней части Глен Ду Монт. Между Карватайнским морем и Ивовым лесом. Она слегка морщит брови. – Интересно. – Смотрит на мужчину. – Сван, фел аш ест плэк? Я понимаю, что мужчину зовут Сван. Да. Ему идет это имя. Он определенно Сван. Золотистая женщина снова поворачивается ко мне. – Я никогда не слышала об этом месте. А мне известно обо всех местах. Она замолкает, давая мне возможность подумать. Это трудно счесть хорошим знаком. Потом она придвигается ближе и оценивающе меня рассматривает, так что я начинаю чувствовать себя платьем на вешалке. – Нет. Ты не можешь вернуться в… Руа, – говорит она, как-то странно произнося название моего королевства. – Ты останешься здесь и будешь сражаться. Она переводит взгляд на Свана и кивает ему. Решение принято, она быстро выходит из жилища, направляясь неведомо куда, может быть, погружается в золотое озеро. Сван смотрит на меня и слегка пожимает плечами, словно говоря «Главный сказал». – Сражаться? С кем? – спрашиваю я. Но, конечно, он знает мой язык не лучше, чем я его. В дом, возможно присланные кем-то, вбегают две девочки, они берут меня за руки и выводят из пещеры на поляну, где поставлены в круг несколько столов. За столами сидят семьи: матери с младенцами, отцы с сыновьями, сестры с сестрами – последние что-то шепчут друг другу на ухо. Приятное зрелище. Теплое. Домашнее. Словно всех укутали невидимым одеялом. Я хочу присоединиться к ним, но девочки ставят меня в центр круга. Я жду. Ножи на столах блестят в лучах утреннего солнца. И в голове у меня мелькает абсурдная мысль: «Эти лезвия предназначены мне?» 12 Попыткам выяснить, не являешься ли ты главным блюдом на праздничном бранче, сопутствует довольно интересное чувство. Скажу честно: ничего подобного я прежде не испытывала. Похожее ощущение возникало у меня во время игры в прятки, прежде чем меня обнаруживали. Но сейчас ставки выше примерно в миллион раз. Начинается все с вопросов; их выкрикивает Кила, ведущая собрание местных жителей. После каждого вопроса все переглядываются, кивают и пожимают плечами, кульминацией же становится момент, когда все принимаются стучать по столам – кулаками и металлическими кружками. Довольно шумное представление, и я понимаю, что ищу глазами моего знакомого, Свана, чтобы он подбодрил меня. Сван меня не разочаровывает. Он кивает мне с легкой улыбкой на губах. Кажется, глаза у него поблескивают, но, разумеется, он почти обнаженный дикарь из далекой страны, и я не обращаю внимания на его взгляд. – Ужасно извиняюсь, что перебиваю… но что именно сейчас обсуждается? – набравшись храбрости, спрашиваю я у Килы. – Им интересно, откуда ты, – отвечает она. – Я же сказала тебе, что… – Но как? С какой стороны? – допрашивает она. – Ну, полагаю… сверху? Оттуда, – говорю я, подняв руку. У всех дыхание перехватывает от изумления, а потом поднимается ропот. И это что-то да значит. Кила резко успокаивает присутствующих: – Гехн си нект! Да уон олдвейсен! Народ замолкает, продолжая общаться взглядами. – Прошу прощения? – обращаюсь я к ней. – Что ты им только что сказала? – У них магическое мышление. – Она пожимает плечами. – Они гадают, не ты ли Та, что упала с неба. – А… что это означает? – Это пророчество… сказка. И означает только то, что они глупы, – замечает Кила. Ее слова, похоже, завершают дискуссию. Две девочки, хихикая, подводят меня к скамье, усаживают и садятся рядом. Собравшиеся расположились полукругом, явно ожидая какого-то события. Может, состоится представление? Или что-то в этом роде? Одна из девочек срывается с места и быстро возвращается с овощами и хлебом. Другая приносит сидр, который оказывается более горьким, чем тот, к которому я привыкла. Но, желая доказать, что умею быть благодарной, говорю спасибо и смакую каждый кусочек и глоток. Девочки ждут от меня знака одобрения, и я киваю, и улыбаюсь, и глажу живот, так что становится ясно: все было очень вкусно. Они кажутся довольными, и их сияющие глаза яснее солнечного неба. Я замечаю мальчика с пепельными волосами, который ходит среди собравшихся, собирая посуду. Он чувствует на себе мой взгляд и подходит, хотя я его и не подзывала. – У тебя есть посуда, может, миска? – спрашивает он на моем языке. – Или ведро? – О-откуда ты знаешь этот язык? – интересуюсь я. – А почему бы мне его не знать? – косится на меня он. – Так есть у тебя ведро или нет? – Нет… Мальчишка идет прочь, поглощенный ведрособирательной миссией. Не успеваю я окликнуть его, как Кила возвращается и садится рядом. – Вижу, ты успела познакомиться с моим сыном, – усмехается она. – Ты о мальчике? – поворачиваюсь я к ней. – Да. О мальчике. Его зовут Вьет. Он мой сын. – Он… очень занят. – Ну да. Больше всего на свете его интересуют его эксперименты. Ты уж поверь мне. Нет возможности остановить его, когда он так увлечен. – Прекрасное качество, – задумчиво говорю я. – Тебе повезло. – Она меняет тему разговора. – Ты станешь свидетельницей редкого события. Готтлек – празднество в честь божества – великого создателя и источника света. Она замолкает и следит за моей реакцией. – Тогда я и в самом деле удачливый человек, – соглашаюсь с ней я. – Да. Только не бойся, – советует она. – Будет много огня. Это несколько смущает меня, но я благодарна Киле, что она сидит рядом и посвящает в смысл происходящего. Празднество оправдывает мои ожидания. Звенит множество колокольчиков, гремит множество барабанов, а больше всего здесь… пламени. Летающего по воздуху! Вначале исполняется танец в честь первого огня. Затем следует танец в честь сотворения человека. А потом больше других понравившийся мне танец, утверждающий божественность женщин – земных воплощений великого создателя. Я не могу не восхищаться этим зрелищем. В моем королевстве, если речь идет не о знати, к женщинам относятся как к достойным жалости созданиям, которых терпят, но не уважают. А здесь женщины… это что-то другое. – Сейчас будет очень важная часть представления, – говорит Кила. – Называется она «Одинокий мужчина». Я смотрю на сцену и вижу на ней не кого иного, как… Свана! Странно, но большинство танцоров – мужчины. Я замечаю, что в некоторых сценах участвуют даже мальчики, которым нет и пятнадцати зим. Сван ведет соло… И я решаю, что он и есть тот самый одинокий мужчина. Но потом он начинает вытворять нечто странное. Вглядывается в публику и ищет… ищет что-то. Или кого-то. Все это сопровождается пантомимой. Наконец он замечает того, кого искал, и радостно закидывает находку себе на плечо. Можете отгадать, кто это? Да, именно так. Женщина. А теперь скажите, кто она? Это большой сюрприз для меня… потому что эта женщина я. Не успев запротестовать, я оказываюсь на сцене, а публика, особенно две девчушки, смеется и ликует. Даже Кила снисходит до того, что бросает на меня удивленный, но поощряющий взгляд. Так, это немного опасно! Я невольно ежусь, когда Сван начинает бросать вокруг меня пылающие предметы. Их ловят другие участники представления, число которых все растет. Пламя повсюду. Я не могу сделать и шажка в сторону – или оно охватит меня. Выражение моего лица, должно быть, говорит о том, что я нервничаю, и публика еще больше ликует и хохочет. Не знаю, почему они смеются: потому ли, что мне нечего бояться, или потому, что я запросто могу умереть. Как бы то ни было, кидание огней продолжается, но, к счастью, уже не так активно. Представление постепенно сворачивается, и его участники один за другим покидают сцену… на ней под конец остаемся лишь Сван и я. Он улыбается и жестом показывает, чтобы я ушла. Что я и делаю с благодарностью. Он снова один и вроде как ждет женщину, которую нашел, а потом потерял. Он исполняет танец печали, который заканчивается тем, что он сидит, съежившись, в грязи. Осторожно и бесшумно другие танцоры подкрадываются к нему и прикрывают его тело грубым одеялом – прячут его, поскольку он стал землей, возвращают его земле. Огня больше нет. Молчат барабаны… молчат колокольчики. Полная тишина. На сцене остается лишь свернувшийся клубочком мужчина, и слышно лишь завывание ветра в скалах. И это… потрясающе. Наконец, когда все всё прочувствовали, Кила встает и показывает на сцену. Сван выбирается из-под одеяла цвета навоза, другие танцовщики выходят к публике. Я вскакиваю и начинаю аплодировать. Остальная публика тоже хлопает в ладоши, свистит и вопит. Две девочки, взобравшись на скамью рядом, стучат по мне ладошками, и этот стук вливается в общие овации. И хотя это глупо, я считаю, что танец, в эпицентре которого я неожиданно оказалась, достоин восхищения. Сван смотрит на меня и вроде бы легонько кивает. Не успеваю я понять, что он хочет этим сказать, передо мной появляется Кила, и я не могу игнорировать ее властное присутствие. – Теперь ты должна отдохнуть, – сообщает она мне. – А завтра начнешь учиться. – Учиться? – недоумеваю я, выходя из состояния блаженства. – Да. Учиться. Ты должна научиться сражаться. Она кивает мне, поворачивается и растворяется в толпе. Две девочки смотрят на меня, похлопывая по рукам, будто пытаются утешить. Хихикая, они выводят меня из толпы. Мы идем вдоль скалы к пещере, расположенной в каньоне вдалеке от дома Свана. Я неожиданно расстраиваюсь, поняв, что не знаю, увижу ли его когда-нибудь еще. Жилье, куда они приводят меня, куда более спартанское, чем то, где я ночевала, что кажется почти невероятным. Рядом с дверью выстроены в ряд металлические инструменты, которые при ближайшем рассмотрении оказываются… оружием. Я замечаю ядро на цепи. Есть здесь и разнообразные дубинки – некоторые заостренные, другие шипастые. Имеется здесь также множество ножей, и я вижу также несколько простых, но устрашающих топоров. Девчушки вручают мне шерстяную одежду и ведут к скамье в задней части пещеры, на которой лежит матрас. Я изо всех сил стараюсь сохранять спокойное выражение лица – несмотря на находящиеся в непосредственной близости от меня и наводящие ужас орудия смерти. Девочки улыбаются мне и оставляют в одиночестве и раздумьях. Золотая женщина, Кила, сказала, что я начну завтра. И буду учиться сражаться. Но как? И с кем? Прежде меня учили НЕ драться и не причинять никому вреда и боли, поэтому происходящее начинает казаться… тягостным и, судя по жуткой обстановке, реальным. И все же эти люди радушно приняли меня, когда мне некуда было податься. Так что прикажете мне теперь делать? И тут я вдруг получаю ответ вселенной на свой вопрос. Снизу до меня доносятся звуки – там сильно шумят и нервничают. Сначала я принимаю это за болтовню… но скоро различаю в словах агрессию и страх. Посмотрев вниз, вижу две противостоящие группы людей. Одна – это несколько мужчин Серых скал. Другая – двое болотных мужчин, тела которых раскрашены в разные оттенки зеленого и коричневого. Они, похоже, ожесточенно о чем-то спорят и при этом отчаянно жестикулируют. Наконец один мужчина из Серых скал решает, что с него довольно. Он выступает вперед, и не успеваю я сообразить, что происходит, и отвести взгляд… как он набрасывается на обоих дикарей сразу. Силы, казалось бы, неравны, но лесные обитатели оказываются немедленно повержены. Я, задыхаясь от удивления и ужаса, смотрю, как их головы катятся прочь от тел. Преисполненная отвращения, отшатываюсь назад, закрыв рукой рот. Как такое возможно? Наверное, это игра моего воображения? Обезглавлены! В какое безнравственное общество я попала? Что это за место? Насилие – всегда неправильно, а ведь это убийство! И я не желаю иметь к нему никакого отношения! Осторожно продвигаюсь вперед, всматриваясь в происходящее внизу в надежде, что все это мне померещилось. Или, может, я наблюдаю репетицию пьесы. Театральное представление. Но нет, ничего не изменилось, и люди со скал не спешат убрать трупы. Ужас! Не могу поверить, что оказалась среди таких жестоких людей. Почему меня ввели в заблуждение несколько добрых поступков? Неужели этого оказалось достаточно, чтобы расположить меня к варварскому племени? И что теперь делать? Прислоняюсь к стене пещеры, не в силах стоять и боясь присесть. Нет. Нет. Не могу здесь оставаться. Что, если эти дикари примутся за меня? Что, если меня обезглавят следующей? На какие еще зверства они способны? Вдруг Кила имела в виду именно это? Когда мне прикажут «сражаться», не должна ли я буду обезглавливать чужаков и вести себя при этом так, будто ничего особенного не происходит? Нет, мне нужно найти путь домой – назад в Руа – любым способом. Не очень хорошо, когда тебя радушно принимают, а ты, не попрощавшись, убегаешь, как неблагодарная пройдоха. Да, такое поведение нельзя назвать достойным. Это скорее смахивает на предательство. И тем не менее. Если я не исчезну отсюда, то скорее рано, чем поздно моя голова слетит с плеч. Я решаю подождать, пока солнце не исчезнет за деревьями и убывающая луна не провисит в небе некоторое время. В предрассветные колдовские часы я уйду отсюда. И найду, должна найти путь домой. 13 Дневник короля Эта запись, эта писанина появляется на свет при иных обстоятельствах, чем написанное раньше. Боюсь, сейчас вокруг царит паника. Советник сообщил мне, что моя дочь, принцесса, была обнаружена в предрассветные часы в одном из ужасных уголков замка… спящей. Спящей. Это, пожалуй, самое подходящее слово. А другое возможное здесь слово – забытье. Вероятно также, транс. Она не просыпается. Даже если ее сильно толкают, или трубят в ухо бравурную мелодию, или выливают бадью холодной воды на голову. Я ничего не знаю о таких снах. Разумеется, моя жена, королева, пребывает в ужасном состоянии. Она отказывается отойти от принцессы, и, полагаю, мне не следует винить ее в этом. Ведь она как-никак женщина. Я сказал ей, что мы найдем самых лучших в королевстве целителей и провидцев. Мы не пожалеем для них монет. Мы будем искать их по всем городам и весям. Но каждый раз, когда я пытаюсь успокоить ее, она плачет еще горше, словно мои слова лишь все усугубляют. В довершение всего она не только утратила веселость… но, похоже, винит меня в нынешних несчастливых событиях. Она даже осмелилась обвинить меня в том, что я настаивал на раннем замужестве нашей дорогой принцессы! Словно у меня был выбор! Но, конечно, я не мог открыть ей. Секрет. В ее нынешнем состоянии… Разве я мог рассказать ей… о проклятии? 14 В мыслях мое спасение представало красивым и грациозным – вращение здесь, пируэт там, – но в реальности оно сопровождается действиями куда более неуклюжими. Я карабкаюсь по склону горы с пещерными жилищами, мое испорченное платье порвалось в нескольких местах. Разумеется, мой наряд, созданный для долгих променадов, не годится для колючего кустарника и приставучих лиан. Но тем не менее я, удивляя саму себя, чуть ли не на четвереньках спускаюсь вниз и, поскользнувшись, очень не по-королевски врезаюсь в стог сена. Пользуюсь этим, чтобы отдышаться и проверить, не слышал ли кто, как я в высшей степени неэлегантно упала. К счастью, этой ночью не сплю только я, и незамеченная направляюсь в чащу леса или бог знает куда еще. Как же я хочу оказаться дома, в безопасности, в окружении моих книг, и слышать, как Роза и Сюзетта хихикают, глядя в окно на лиц мужского пола, которых находят красивыми, или умопомрачительными, или смешными. Как отчаянно мне хочется пить чай с мамой, которая, когда я была совсем маленькой, целый месяц держала меня на руках… Ах, если бы она делала это сейчас, то избавила бы от всего этого, вернула бы меня домой. При свете полумесяца я иду прочь от деревни в скалах. Но внезапно понимаю, что за мной кто-то следует. Там хрустнет сучок, здесь хлестнет ветка. Но, оглядываясь, ничего особенного не вижу. У меня за спиной никого нет. И все же я чувствую, будто кто-то наблюдает за мной, преследует в лесу, становясь свидетелем моих злоключений. Останавливаюсь, чтобы передохнуть, и, прислонившись к дереву, стараюсь дышать как можно тише, чтобы уловить звуки, издаваемые таинственным преследователем. Я что-то слышу. Это не шелест. А что-то более решительное. Но каждый раз, когда я останавливаюсь, повисает тишина. Я решаю схитрить. Решаю побежать между деревьями, а потом остановиться как вкопанная и заставить того, кто прячется в лесу, обнаружить себя. Бросаюсь вперед, а затем резко останавливаюсь. Чик-чик. Ага! Сейчас я обернусь и застукаю преследователя на месте преступления! Но тут же испытываю чувство облегчения. Оказывается, это всего лишь черная птица, взирающая на меня с ветки. – Кыш. Кыш, – пытаюсь прогнать ее я. – Улетай отсюда! Убирайся прочь! Но птица продолжает спокойно таращиться на меня. – Ну давай. Я не могу целую вечность стоять здесь под твоим пристальным взглядом. Кыш! – снова машу я руками. Птица наконец улетает в ночное небо. Я с облегчением вздыхаю и отчитываю себя за излишнюю подозрительность. Что я себе вообразила? Это была обыкновенная черная птица. Но через минуту она возвращается. – Ну что такое? Почему ты навязываешь мне свое присутствие? – спрашиваю я пристально разглядывающую меня птицу. Вдруг к ней присоединяется еще одна птица. И еще одна. Они смотрят друг на друга, а потом… на меня. Мне приходит в голову, что я, должно быть, схожу с ума. Мне кажется, птицы о чем-то совещаются между собой. Я стою и смотрю на них. Они, в свою очередь, смотрят на меня и молчат. – Ну что, я произвела на вас впечатление? – продолжаю я. – Возможно, вам прежде не доводилось видеть принцесс. Так примите мои поздравления. Нет нужды кланяться или делать книксены, поскольку мы с вами в лесу. К тому же, говоря откровенно, вы птицы. Одна из птиц наклоняет голову набок. Вопросительно. Другая что-то чирикает, и, словно соглашаясь с ней, все птицы быстро улетают. Так-то вот. У меня создается впечатление, будто я ответила на все имеющиеся у них ко мне вопросы. Смотрю на луну в небе. – А ты? Чего хочешь? Тоже собираешься идти вслед за мной? Но луна и не думает отвечать. Знаю, глупо с моей стороны разговаривать с небесными телами и птицами. Но в чаще леса тревожно и одиноко, а беседы с самой собой успокаивают меня и приводят в созерцательное настроение. Абсурдный пустячок. Игра. Попытка обнаружить свет в темноте. Вперед, дорогая принцесса. Вот только мгновение спустя я, кажется, слышу… голос… доносящийся оттуда, куда улетели птицы. Ветер шепчет нечто сентиментальное: – Ты мне снилась. Чушь. Ветер не может прошептать целую фразу! Я, оцепенев, разворачиваюсь и стараюсь успокоиться. Но в темноте никого нет. У меня, должно быть, слуховые галлюцинации. Да, мой ум играет со мной в злые игры. Это путешествие сильно утомило меня. Дело только в этом и ни в чем больше. 15 Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как я решила бежать, и за это время, крадучись, ускользнула из деревни на скалах, добралась до леса и пошла, как мне казалось, по тропе, ведущей к поляне. Но нет, это не тот путь, по которому ехали мы со Сваном. Это точно. Тогда я мало что успела разглядеть, за исключением воинственных, раскрашенных созданий, которые поймали меня, а также внушающего тоску ландшафта, где гремели взрывы и по колено в грязи работали дети. Мне предстоит другой путь. Неизведанный. И лучше не думать о бесчисленных опасностях, которые могут повстречаться на нем. Разумеется, возможно, меня ожидают исключительно хорошие вещи. Удивительные. Более приятные, чем грязный лес за спиной. Знаете, есть слова, которые нужно обязательно говорить себе, чтобы продолжать идти. Когда первые утренние проблески превращаются в зарю, лес, кажется, начинает редеть и птицы распевают мне серенады сквозь полог из листьев. Да, деревья отступают от меня и друг от друга. Мне хочется напевать легкую мелодию, которая помогла бы скоротать время и успокоиться, но кто знает, кого способны привлечь эти звуки. Может, меня подкарауливает дракон. Или вдруг откуда-то свалится еще одна клетка. Я иду молча, а свое представление дают птицы и раскачивающиеся ивы. Вскоре деревья расступаются, словно разъезжается в стороны огромный зеленый занавес, и передо мной предстает самый впечатляющий из пейзажей этого таинственного королевства. Озеро. Или бывшее озеро. Насколько видит глаз, во все стороны простирается невероятно белое, сияющее озерное ложе. Но в нем нет воды, ни капли, осталось лишь меловое основание, уходящее за горизонт. Вода будто покинула его, оставив в одиночестве. Бросила. Я тоже чувствую себя покинутой. Передо мной, можно сказать, пустыня! Я пребываю в нерешительности, не зная, повернуть ли назад, пойти по белой пустыне или сдаться и вернуться в лес к уготованной мне участи. Да, у меня есть с собой вода – я прихватила из пещеры бурдюк из телячьей кожи. Но хватит ли мне ее? И как получилось, что озеро пересохло? Дует ветер, поднимая в воздух белую пыль, похожую на тальк. Я задерживаю дыхание. О боже ты мой. Единственная возможность вернуться домой – это найти кого-то, кто сможет отвести меня обратно… к родителям, которые наверняка пребывают в невменяемом состоянии из-за того, что я пропала. Я думаю о кошмаре, который приходится переживать маме, и на меня накатывает волна печали. Отец попытается быть сильным и вести себя достойно. Но мама, сердце которой в сто раз больше ее тела, швыряет, наверное, тарелки в столовой. Я знаю. Она кажется спокойной и даже чопорной. Но известно ли вам, что как-то раз она подожгла разбойника с большой дороги? Этот негодяй пытался ограбить ее кучера на полной опасностей дороге из Фливанци в Руа. Маму сопровождали лишь этот кучер и горничная. Солнце садилось, а, как всем известно, после наступления темноты по нашим дорогам ездить нельзя. Мама рассказывала, что спасло их то, что ей пришла в голову неожиданная мысль: нужно бросить факел в готового напасть на них подлеца. По всей видимости, факел лишь задел этого подонка. Как бы то ни было, он пришел в страшное замешательство, и путешественники помчались дальше. Мой отец всегда покачивает головой, когда рассказывают эту историю. Не знаю, что тому причиной – то ли он не верит, что она правдива, то ли гордится женой… а может, испытывает некое смешанное чувство. Но моя мать всегда была натурой страстной, особенно когда дело касалось ее единственного ребенка. Она как-то сказала мне, что в жизни ее действительно волную только я. Это потрясло меня. Мама равнодушна к золоту, к замку и даже к моему отцу, королю. Она так и заявила: «Нет-нет… это все вздор и соблазны. Мое сердце – это ты. Сердце вне моего тела. – А потом засмеялась и добавила: – Но это несправедливо!» Я смеялась вместе с мамой, и теперь посреди высохшего озера ловлю себя на том, что улыбаюсь, думая о ней. Мне ужасно хочется домой. С этой улыбкой и мыслью о доброте мамы, о свете, что она излучает, я продолжаю путь. Я должна вернуться к ней. В наше бледно-розовое и светло-голубое королевство. Да, я должна вернуться в Руа. Мама ждет меня. Добравшись до дома, я брошусь в ее объятия и почувствую, что меня любят и лелеют, что со мной не может произойти ничего плохого, что меня баюкают, заботятся обо мне и держат на руках. Но вдруг мои мысли прерывает пение птицы. Мне приходит в голову, что, возможно, она насмехается надо мной. Глаза начинает пощипывать от выступивших слез. Мне неспокойно здесь. Нет, пока я не найду пути домой, мне придется самой заботиться о себе. Но не знаю, возможно ли это. 16 Солнце устало прошлось дугой по небу, а я тем временем дошла до середины сухого ложа. Каждый раз, когда мне казалось, что я продвинулась вперед, обнаруживалось, что меловая равнина простирается еще дальше, и эта иллюзия делала мое путешествие бесконечным. Казалось, его невозможно завершить. Прежде чем солнце соберется отправиться на боковую, мне необходимо найти место, где я смогу переночевать под пологом из звезд. Но, похоже, я попала в переплет; каждое направление, в котором смотрю – север, юг, восток, запад – смотрит в ответ на меня и дразнит невозможностью найти защиту от тех, кто прячется в темноте. У меня кружится голова, мой организм обезвожен, и мне безумно хочется есть. Не следовало уходить от обитателей скал. Да, я приняла ужасное решение. И сделала это второпях. Считаю шаги: делаю один, два, три шага вперед в пустоту и вдруг слышу звуки, которые не могу не узнать. В отличие от странного языка болотных жителей и шумного веселья обитателей пещер, они хорошо мне знакомы – я часто слышала их при дворе. Видите ли, такие звуки издают лошади. Точнее, лошади и карета. Обернувшись, я наблюдаю за сценой, ошеломляющей красотой и артистизмом. По белому соленому морю мчится в моем направлении крошечная, будто игрушечная карета, и копыта лошадей сотрясают сухое ложе. Это не простая карета. Она белая, как соль. Ее присутствие выдают лишь скачущие лошади и стук их копыт. Карета приближается, и я замечаю, что оба жеребца тоже совершенно белые. И даже кучер с головы до ног в белом. На нем потрясающий белый костюм, отделанный кружевом и шелком в стиле барокко. И да, его кожа тоже белая – цвета соли, моря и кареты. Волшебное видение надвигается, и тут меня озаряет мысль, что я стою, разинув, как идиотка, рот, хотя мне следовало бы подготовиться к встрече с теми, кто едет сюда, или даже придумать, как защитить себя, если это потребуется. Но представший моим глазам роскошный образ умиротворяет меня. Будто в шелке и парче есть нечто успокаивающее. Оглядываю порванное и испачканное платье. О боже. Кошмар. Кем бы эти люди ни были, они не признают меня ровней. На это нет ни малейшей надежды. Осознание этого огорошивает меня в тот момент, когда лошади резко останавливаются. Карета стоит неподвижно, и я смотрю на нее. Мы замираем посреди белого ложа, будто статуи, готовые позировать портретисту. Наконец украшенная изысканной резьбой дверца кареты открывается. Я с нетерпением жду – похоже, целую вечность, – пока из нее не показывается белая туфля. За ней следует лодыжка, затем нога, торс и голова. И все это до такой степени украшено, что стушевалась бы любая графиня. Шелка, кружева, парча, вуаль. Пассажир разговаривает будто сам с собой, отряхиваясь и, очевидно, не замечая меня. – Ради всего святого! – лающим голосом произносит он. – Напомни мне, чтобы я никогда не нанимал кучеров из Нува! На дороге не осталось ни ухаба, ни ямы, на которые ты не наткнулся бы! Мой родной язык! Он разговаривает на моем языке! Я удивленно втягиваю ртом воздух, и это немедленно привлекает внимание путешественника, его голова дергается. У него совершенно белое лицо. Кожа цвета слоновой кости, а на голове белый напудренный парик. Из-под парика выглядывают его настоящие волосы. Они имеют серый оттенок. Не русые и не каштановые, словно не знают, на каком из цветов остановиться. – Ну! – Он смотрит на меня аспидно-синими глазами. – Ну-ну. И что мы здесь имеем?.. У него не самый приятный голос. По правде говоря, мне приходит на ум волк, взирающий на стадо овец. – Вот чудеса! – констатирует он. – Благородная девица в беде посреди Бланшевого моря? Это правда? Или мираж? Я вроде бы трезв как стеклышко. Вдруг я понимаю, что убежать не получится. Что эта мысль пришла ко мне слишком поздно. Он подходит ближе, в его походке угадывается тщеславие. – А это видение умеет разговаривать? Кто она? Фантом из Урейтена? Или пропавшее сокровище из Сапфира? Или же просто немая? Ее выгнали из дома? Она дура? Тупица? Не зная что ответить, я внезапно слышу мамин голос: «Ты принцесса. И это чувствуется в твоих осанке, грации, голосе. И самое главное, об этом свидетельствует твое сердце. Принцесса не может конфузиться. Она сама приводит в смятение других» . Моя спина распрямляется, я словно вытягиваюсь в струнку от талии до макушки. – Мое имя принцесса Элизабет Клементина Де Буда Руа из королевства Руа, из династии Ле Бразьо. Второй дом Де Буда. Мой отец король и хранитель королевства Руа. Моя мать, в девичестве графиня Александра Де Буда, королева. Воцаряется тишина, даже перестает вздыматься пыль. – Ха-ха-ха-ха-ха! – При этих звуках пыль снова поднимается. – О боже! Ну-ну. – Мужчина, сняв шляпу и торжественно прижав ее к груди, отвешивает мне преувеличенно любезный поклон. – Итак. Это бесприютное создание, обнаруженное мной посреди Бланшевого моря, к северу от Креффского леса, принцесса. Разве я не счастливейший из дворян в этой части Урейтена? – Вы дворянин? – с сомнением спрашиваю я. Хотя, по правде говоря, тонкие черты его лица ассоциируются с представлением об этом сословии. – Я не могу предоставить вам доказательств этого. Хотя, думаю, вы тоже вряд ли способны убедить меня, что вы принцесса, – язвит он. – Я ничего не должна вам доказывать, неважно, дворянин вы или нет, – отвечаю я. Он внимательно оглядывает меня с головы до ног, отмечая особенности моего платья и осанки. – Хм. Есть вероятность, что я отыскал бриллиант в грязной коробке, – щурит он глаза. – Можно поинтересоваться, куда вы, принцесса, направляетесь? – Мне нужно вернуться в мое королевство Руа. Вы знаете о нем? Вам известен путь туда? – Я стараюсь не выдать своего отчаяния. Он на минуту задумывается. – Моя дражайшая принцесса, даже если бы я знал, то ни за что бы вам не сказал. Но я не знаю. Так что, к счастью, у меня нет необходимости лгать. В любом случае вам нельзя здесь оставаться. Он разворачивается, идет к карете и, кивнув кучеру, садится в нее. Я стою не двигаясь, охваченная паникой. Но мужчина высовывает из окошка голову. – Вы едете? – Но… Я не знаю, кто вы такой. Вообще ничего о вас не знаю. Как я могу… – Боже мой. Через два часа солнце покинет небо, а луна сможет предложить вам не так уж много света, поскольку сегодня она будет представлять собой лишь узкую полоску, и в темноте на вас нападут подонки и каннибалы, рыщущие в здешних местах в поисках еды. Я не говорю о гигантских ящерицах. Об огромных пауках. Все они сочтут вас великолепным яством. Я с содроганием думаю над его словами. – Так что на вашем месте я бы, сделав пируэт, быстро запрыгнул в предложенный вам вид транспорта, прежде чем солнце не опустится еще ниже и нам троим не придется противостоять варварам. – Он улыбается и добавляет: – Но это, разумеется, в том случае, если вы не желаете принести себя в жертву богам сегодня вечером. Я, ощутив вспышку ярости, все же иду к карете. – Но в таком случае, – добавляю я, – мне придется настаивать на том, чтобы вы сидели как можно дальше от меня. – Разумеется, Ваше Высочество. Я же не какой-нибудь мещанин. Кроме того, ненавижу делить каретную скамейку с кем-либо, особенно с принцессами. Я не вполне уверена, что он говорит правду о разбойниках и каннибалах. Или о своей неприязни к принцессам. И все же. Если мне суждено умереть, я предпочитаю сделать это в элегантной, цвета слоновой кости карете, а не на вертеле. Не знаю, что подобное предпочтение говорит обо мне, но в настоящий момент мне это безразлично. 17 Разумеется, в сложившейся ситуации меня должна бы бить дрожь – ведь я оказалась в странной карете в чужой стране в компании незнакомого человека, намерения которого могут быть как добрыми, так и не вполне. Хотя ничто в нем не выдавало сострадания к моему бедственному положению, я, как ни странно, чувствовала себя как дома. Может, дело в том, что он говорил на моем родном языке, а может, в его высокомерных манерах… успокаивающе знакомых среди хаоса. В нашем королевстве полно благородных кавалеров. Саркастичных щеголей в парче и бархате. В замке они везде. – Итак, возможная принцесса, поведайте мне, что привело королевскую особу вроде вас в эти унылые земли на краю мира? – Он откидывается на сиденье в другом углу кареты. Происходящее явно забавляет его. Интерьер кареты – несомненно, самое великолепное из увиденного мной в этом чужом месте. На сиденьях лежат мягкие подушки, а стены украшены миниатюрами в овальных позолоченных рамках – пухленькие розовощекие дети позируют в пышных нарядах в саду с буйной растительностью. – А мы на краю мира? – спрашиваю я. – Разумеется. Откровенно говоря, за пределами этого пустынного моря соли лишь Серые скалы и болото, вонючее и дикое. Одному богу известно, что находится за ними. – Он подносит ко рту серебряную чашку и делает глоток какого-то напитка. – Это вода? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос не выдал мучающей меня жажды. – Ах да. Куда подевались мои хорошие манеры? Пожалуйста, дорогая принцесса – глоток этого придаст вам сил для нашего путешествия. – Он протягивает мне небольшую оловянную чашку и наливает в нее жидкость из металлической фляжки. Я нерешительно смотрю на чашку, но сейчас не время для подозрений. Мне страшно хочется пить. У напитка вкус розы и чего-то острого вроде имбиря. – Что это? – интересуюсь я. – О, да просто вода, какую пьют крестьяне. Но не беспокойтесь, в ней достаточно куайна, чтобы нейтрализовать вред, который она может нанести. Как вам известно, вода может быть ядом, если не отнестись к ней с осторожностью. Как и эль. Хотя, если честно, вы не похожи на любительницу эля. – Если честно, – вторю ему я, – я никогда его не пробовала. Расскажите, что вы знаете об этом «вонючем и диком» болоте и о, как вы их называете, Серых скалах. – Да ничего я о них не знаю. И никто не знает. Серые скалы населены варварами, которые на спор с превеликим удовольствием перережут вам горло, а на болоте, говорят, живут каннибалы. – Он пожимает плечами. – Дальше расположены Сапфировые копи, но туда никто не ездит. За исключением азельцев. Это не народ, а религиозная община. И весьма древняя. Говорят, они мистики, но, если это действительно так, непонятно, с какой стати они гробят себя, добывая сапфир. – Сапфир? – откликаюсь я. – А это что такое? – Вы слишком чисты, чтобы нуждаться в нем. Но однажды все переменится. Поверьте мне. Вы пристраститесь к нему, как и все мы. Запомните мои слова, – произносит он. – Скажите, вы когда-нибудь пробовали куайн? Или мне следует объяснить вам, что это такое? – Разумеется, пробовала; за кого вы меня принимаете? – раздражаюсь я. – За потерявшуюся особу, на которую я случайно наткнулся в этом диком месте, – отвечает он. – Скажите, если вы действительно принцесса, говорите ли вы на фрисельском? – Конечно. И не только на фрисельском, но и на гурбатском, лилькотском и верхнеровельском, – с гордостью отвечаю я. – Правда? – Он смотрит на меня по-другому. – Тогда скажите, что такое помпфе? – Яблоко. Не надо меня обижать, – прошу я. – А манзайн? – Тоже яблоко, – закатываю я глаза. – А! А как насчет помпфе де твиерре? – экзаменует меня он. – Опять же яблоко. Но яблоко земли. Иначе картофель. Я улыбаюсь. – Понятно. – Он выглядит довольным. – Вы играете на пианетте? – Разумеется. – А! А как насчет флотты? – Он считает, что перехитрил меня. – Да уж лучше, чем вы, – заверяю его я. Ему, похоже, приятны мои слова и наше препирательство. Он тянется к корзине на полу и достает из нее бутылку. – Для вас только самое лучшее. Я берег ее, но не каждый день подбираешь на дороге предполагаемых принцесс. Но я не заглатываю наживку. Он наполняет чашки бесцветной жидкостью и церемонно произносит тост: – За барышень в беде и за безрассудно бросающихся на их спасение мужчин. – Роль безрассудного мужчины в этой пьесе вы отводите себе? – иронизирую я. – Разумеется! – смеется он, весело чокаясь со мной и делая глоток. Совсем неплохой куайн. – У него приятное послевкусие, – говорю я, смакуя напиток. – Вам нравится куайн? Или вы предпочитаете сухой блёш из провинции Саваж? – Он высокомерно улыбается. Пока он упивается собственным остроумием, я рассматриваю его. У него резко очерченные челюсти, а черты лица правильные и гармоничные. Губы полные, глаза идеально пропорциональны носу и выступающим скулам. Когда он улыбается, становятся видны безупречные зубы, почти столь же белые, как пудра у него на коже. Волосы под париком выглядят густыми и блестят в свете заходящего солнца. Глаза волнующего серо-синего цвета и кажутся особенно выразительными по контрасту с белой, напудренной кожей. Нет ни малейших сомнений, что, явись он в наш дворец, Присси и Боланда, а также придворные дамы встретили бы его появление смущенным хихиканьем. Они краснели бы и перешептывались между собой, прикрывая лица изысканными веерами. Но все же есть в нем что-то грубое. Его трудно принять за лорда или графа, за человека благородных кровей. И я не могу понять… кто он такой. – Пусть вас не пугает, что я хорошо разбираюсь в куайне, дорогая, по всей вероятности, принцесса… В нашем королевстве принято знать и употреблять куайн из всех стран и регионов мира. У куайна из Бланша фруктовый привкус, саважский пахнет бескрайними полями, тот, что делают в Данекских холмах, имеет богатый золотистый цвет… И, конечно же, нельзя считать себя человеком искушенным, если не знаком с легким сухим белым куайном из далеких регионов Блиссли… – Не будет ли слишком грубо с моей стороны поинтересоваться, а куда мы, собственно, едем? – перебиваю его я. – О нет. Ни в малейшей степени. – Он вертит в руках чашку, как вертятся, наверное, шестеренки у него в голове. – Так куда? – Моя дорогая особа, выдающая себя за принцессу, – он смотрит на меня поверх чашки, – я везу вас в центр всего. 18 Карета резко останавливается, и это вырывает меня из дремы, в которую не помню как я погрузилась. Мой спутник исчез. Снаружи доносятся голоса, и я понимаю, что не знаю даже имени франтоватого, чем-то раздражающего мужчины. Сейчас, похоже, он отдает приказы кучеру. Стряхиваю пыль с платья, не желая выглядеть ужаснее, чем уже выгляжу, в этом новом для меня месте. Как он назвал его? Центром всего? Но не успеваю я завершить свое занятие, как дверца кареты распахивается. Вот и он, мой безымянный спутник. – А, вижу, мы разбудили вас. Пожалуйста, спите дальше, дорогая. Мы прибудем на место лишь на заре, – сообщает он. – Но почему вы… – Я явно не проснулась окончательно. – Почему я вышел из кареты? Потому что, кто знает, кого можно повстречать на здешних дорогах. В окрестных лесах обитают весьма зловещие создания. А мне, видите ли, нужно защищать одну принцессу. – Он кивает и собирается закрыть дверцу кареты. – Как вас зовут? – выпаливаю я. – Прошу прощения, но вы не представились, а как вы сами сказали, я обязана вам жизнью. – Всему свое время, моя прелестная принцесса. – Он наклоняет голову и захлопывает дверцу. Прелестная. Он назвал меня прелестной. Да это вопиющая ложь. Одно это слово заставляет меня гадать, не совершила ли я чудовищную ошибку, доверившись ему. Если меня того и гляди съедят живьем, значит, я снова оплошала. 19 Центр всего. Предстает передо мной, когда я просыпаюсь на заре, в янтарном свете утреннего солнца. Дверца кареты торжественно открывается, и я вижу город на холме, весь белый. Белая крепость, белые башни, белые шпили, деревня цвета слоновой кости карабкается вверх по холму, и кульминацией всего оказывается самый прекрасный хрустальный замок из всех, что я когда-либо видела. А если честно, единственный хрустальный замок, что я когда-либо видела. Утреннее солнце окрашивает деревню в персиковый цвет: каждая стена, каждая тропинка, каждая улица имеет свой, постоянно меняющийся оттенок. Моргнешь и упустишь его. Стою, замерев, и смотрю вверх. Мой спутник выходит из кареты и оказывается рядом с кучером, придерживающим, согласно этикету, дверцу. – Добро пожаловать в Алебастину, – провозглашает он. – И как, дорогая принцесса? Вы удовлетворены? – Должна признаться, что да, – отвечаю, ошеломленная великолепием этого места. – Нужно поторапливаться – скоро здесь станет слишком людно. К счастью, мы приехали довольно рано, и никто не увидит вас в столь жалком наряде. Он прав. Все здесь очень чистое. И мне не хочется, чтобы меня видели растрепой. Так не пойдет. Те, кого я здесь встречу, люди, скорее всего, знатные – моя единственная надежда на возвращение в родное королевство. В этом не может быть сомнений. Если они увидят меня такой, то не признают своей. И не станут помогать. Кроме того, это будет крайне унизительно для меня. – Где я могу найти платье, приличествующее королевству цвета слоновой кости? – спрашиваю я. – О, пусть ваша прелестная головка не волнуется об этом. – Он улыбается и кивает кучеру. – Проведи нас другой дорогой, чтобы мы избежали ненужных встреч до прибытия на место. Кучер кивает и ведет нас по боковым улицам и переулкам. У подножия крутой и узкой лестницы обнаруживается выложенная перламутром дверь снова цвета слоновой кости. Кучер или, возможно, слуга, – мастер на все руки, перебирает ключи, находит нужный и распахивает ее перед нами. – Только после вас, ваше предполагаемое величество. – Мой спутник отвешивает театральный поклон, и через затейливую дверь я прохожу в длинный коридор. Мужчина окликает меня: – В конце коридора дверь, просто войдите в нее. Там и правда имеется дверь. Я останавливаюсь, так как не представляю, что обнаружу за ней. – Не глупите, дорогая моя девушка. Это всего-навсего мой дом. Вернее, один из них, – говорит он, шагая вслед за мной. Я открываю дверь и созерцаю то, что можно назвать лишь обиталищем безумного человека. 20 Дело не в планировке. И не в недостатке мебели или декора. Напротив, сумасшествием отдает их обилие! Здесь медвежья шкура, там портрет напыщенного барона в золоченой раме. Птичья клетка, статуя древней богини в полный рост. Хотя я очень мало знаю об этом королевстве и о том, что здесь ценится, а что нет, мне совершенно ясно, что эта коллекция редкостей стоит целое состояние. У мраморного камина стоит бронзовый сундук, полный золотых и серебряных монет. Мой шаг замедляется, и я разглядываю каждую деталь окружающей меня роскоши, пока взгляд не останавливается на лице хозяина всего этого. Он, очевидно, наслаждается происходящим. – Знаю, это не бог весть что. Но, как я уже сказал, это лишь мое временное пристанище. Если вы будете милы со мной, то в один прекрасный день увидите мой дворец. – Он садится на украшенное вышивкой кресло с подголовником. – Хотя уверен, он меркнет по сравнению с замком, который вы называете домом. – Зачем вам все эти диковины? – спрашиваю я. – Ну, я воображаю себя коллекционером. Здесь есть вещи из каждого из семи королевств. Почему? А что, они вам не нравятся? – Нравятся, но немного странно… – бормочу я, продолжая изучать огромную, переполненную вещами комнату. Слуга стоит у двери в ожидании указаний. – Можешь идти. Жду тебя за чаем. – Хозяин взмахом руки отпускает его. Теперь мы остались вдвоем. – Как вы считаете, не пришло ли время открыть мне ваше имя? – спрашиваю я. – Ах да. Мое имя. Это очень важно. – Он улыбается. – Я граф Перегрин. Но никто так меня не называет. Просто граф. Сойдет и Перегрин. Мама, конечно, зовет меня Перри, но вам это не позволено, поскольку вы не моя мама. – Очень хорошо, я буду звать вас Перегрином, – соглашаюсь я. – Скажите, где в этом хаосе я буду спать. – Не волнуйтесь, дорогая. Вам предоставлено все крыло. Вот за этим жирафом дверь. Все, что за ней, находится в вашем распоряжении. Там есть ванная, я позову служанку, чтобы она поухаживала за вами. Но это, разумеется, по вашему желанию. – О нет, пожалуйста, не надо. Мне бы хотелось сначала выспаться, – скромничаю я. – Если только это возможно. – Не только возможно, ваше сиятельство, но и весьма желательно. Проходите к себе. Я пришлю служанку помочь вам подготовиться. – Подготовиться, – отзываюсь я. – К чему? – К ужину, разумеется. Вы не можете, побывав в Алебастине, не познакомиться с нашей прославленной кухней. Знаменитой не только хересом, но и великолепным фуа-гра, – хвастается он. – Ах да. Мне придется ужинать в этом рванье? – Я оглядываю испорченное платье. – О нет. Конечно же нет, – заверяет он, ничего не добавляя к этому. – Надо признать, все это довольно таинственно. Но я устала. Может, когда проснусь, вы скажете, во что я буду одета сегодня вечером. Я разворачиваюсь и прохожу мимо гигантского чучела жирафа. Я не вижу Перегрина, но ощущаю на себе его взгляд. И не могу понять, недовольна этим или же испытываю совершенно иное чувство. Не припомню, чтобы прежде кто-то так волновал меня. 21 Меня ждет ужин. Кажется, я должна чувствовать себя несчастной, нервничать и стремиться вернуться в свой мир. Но, судя по тому, как трепещет мое сердце и как стремительно я вскакиваю с кровати, со мной происходит что-то другое. Я полна энергии, подобно ребенку в ночь перед Ноуэлем. Предвкушение. Возможно, дело в том, что мне предстоит хороший ужин, какого у меня не было вот уже много дней, и искрометный разговор. На том ужасном болоте я сама была потенциальным ужином! И в Серых скалах меня ожидало нечто подобное. Как вспомню два обезглавленных тела в грязи… Нет, решаю я. Выброси это из головы. Но здесь, в этом цивилизованном месте, я буду делать то, что отлично умею. Одеваться в прекрасную одежду, сидеть за прекрасным столом, улыбаться и кивать окружающим. Иногда меня будут просить сказать что-нибудь значительное, и я знаю, как это делается. Я училась этому всю жизнь. Вдруг раздается стук в дверь, и я слышу вежливый женский голос: – Могу я войти, мисс? Не возражаете? Вы уже проснулись? – Да! Входи-входи, – откликаюсь я. Дверь открывается, и за ней стоит миниатюрная молодая женщина в белом платье. Скромный наряд горничной будто говорит, что все украшения принадлежат тем, кому она прислуживает. Она молча и почтительно вплывает в комнату и кладет на оттоманку платье и пелерину. Потом отступает назад к двери и ждет моих указаний. – Платье? И, как вижу, пелерина, – говорю я. Она кивает, и я подхожу ближе, чтобы рассмотреть роскошный наряд. Дражайшие читатели, как мне описать то, что увидела? Представьте, что с неба берут облака и с осторожностью придают им форму жемчужного платья из парчи и кружев, расцвечивая все это облачным подкладочным серебром. Я беру его, и у меня перехватывает дыхание. Даже в моем королевстве, где царят бледно-розовый и светло-голубой, это платье воспринималось бы как самое что ни на есть изысканное произведение искусства. – Скажи, неужели все дамы в вашем королевстве одеваются столь ослепительно? – спрашиваю у горничной. – Некоторые из них, – отвечает она, опустив глаза, а потом уточняет: – Совсем немногие. Граф, говоря по правде, очень влиятелен. Удивительные вещи, что вы здесь видите, – подарки из других королевств. Я пытаюсь осознать услышанное. Значит, он действительно граф. И это место, Алебастина, не слишком отличается от нашего королевства, где немногочисленная знать танцует вальс, пока остальные подбирают за ней крошки. Это не очень справедливо. Но мой отец, король, говорит, что тут уж ничего не поделаешь. Если попытаться изменить это, начнется полный беспорядок. Хаос. Анархия. Коты будут брать в жены собак. Деревья воспламенятся и сгорят. Слышу в голове его голос. Сильная рука, моя милая принцесса. Вот что нужно королевству. Вот что должен обеспечить монарх. Сильная рука! Только так можно поддерживать порядок в своих владениях. То, что я, бывает, подвергаю это сомнению, часто становится причиной его издевок и саркастических замечаний. Мама, кажется, иногда соглашается со мной, хотя и подчиняется правилам, диктуемым королем. Ведь в конечном счете она королева. – Скажи, ты знаешь, куда мы отправимся сегодня вечером? – спрашиваю у служанки. Та поднимает глаза. Похоже, я ее озадачила. – Что? В чем дело? Я сказала что-то неуместное? – О, ничего такого. Просто… могу быть честной с вами? – говорит она, снова опустив глаза. – Конечно, так в чем дело? – Я полагаю… ну… хм… – Она подыскивает нужные слова. – Я на какое-то мгновение… немного позавидовала вам. – О. Мне… очень жаль. Я не должна была упоминать об этом, – утешаю ее я. Хотя, согласитесь, странно извиняться перед служанкой по такому поводу. Но многое в этом королевстве кажется странным. Мне следовало бы над этим подумать. То, что со мной, ничего не знающей об этой стране, обращаются так обходительно… в то время, как эта женщина, родившись здесь, обязана прислуживать мне… Нет, это несправедливо. – Прости, я не хотела тебя обидеть, – говорю ей. – Нет, мисс. Вы вовсе меня не обидели, – меняет она тему разговора. – Сейчас я налью вам ванну. Ванна! Не верю своим ушам! Самое приятное роскошество, которое могу представить. Приняв ванну после приключений на болоте и в скалах, которые завершились прогулкой через высохшее море, я рожусь заново. Кажется невероятным, что здесь мне так угождают. Я вижу на комоде тарелку с марципановыми конфетами в виде фруктов. Яблоко, апельсин, клубника. Яркие цвета радуют меня. Да, это фантастическое место. Место диковинок и безделушек. Прекрасно, когда тебе верят. Мне следовало бы всей душой желать вновь очутиться в моем бледно-розовом и светло-голубом королевстве, но в настоящий момент я вовсе не спешу туда. Неожиданно мне приходит в голову мысль. Благодарность! Я должна быть благодарной за полученные дары: за изумительное платье и за это место, где могу отдохнуть, за деликатную, очаровательную служанку и за восхитительную возможность принять ванну. Граф Перегрин, должно быть, счел меня неблагодарной! Вульгарной и испорченной. Потому что я принимаю все, что он для меня делает, как должное. Мама всегда учила меня говорить спасибо за подарки, которые преподносит мне жизнь. Она не одобрила бы моего поведения. Я так и слышу ее голос: Благодарность, моя дорогая, благодарность – вот основа жизни. Бедняк, который наслаждается преподнесенными ему дарами, солнцем над головой, луной в ночном небе, красотой дня… такой бедняк куда богаче неблагодарного дворянина, погрязшего в страданиях и недовольстве жизнью. С этой мыслью я выбегаю из комнаты и мчусь к входу. Да, я выскажу Перегрину, как признательна ему. Извинюсь за капризы и нахальство. Скажу, моя голова кружилась от всего, что со мной произошло в том незнакомом месте. Он обязательно простит меня. Горничная бросается за мной с криком: – Нет, нет! Вы не должны! Но я, не останавливаясь, отвечаю ей: – Что? Нет, должна. Понимаешь, я должна быть вежливой. Она продолжает бежать за мной, и это начинает слегка беспокоить. – Все и правда хорошо. Пожалуйста, не волнуйся. – Нет, мисс, я же наливаю вам ванну! – выкрикивает она. – Остановитесь, пожалуйста! Но уже слишком поздно. Она не успевает схватить меня, и я распахиваю дверь в спальные покои, а там… …перед зеркалом стоит… …кто-то похожий на графа Перегрина, только гораздо менее красивый, чем он. Челюсти у него не такие квадратные, его лицу присуща асимметрия, какой прежде в нем не было. Один глаз немного вытянут и похож на миндальный орех, радужки стали болотно-коричневыми, их пронзительная синева исчезла. Его волосы… вовсе не роскошная грива, они тусклые и непослушные. Кожа графа покрыта пигментными пятнами. Он жалко улыбается мне, а затем торжественно приподнимает стакан, подносит его к тонким губам и выпивает синюю жидкость. И тут происходит нечто невероятное. Напиток творит чудеса. Пятна на коже исчезают, волосы становятся гуще. Форме челюсти возвращается выразительность, радужные оболочки глаз быстро меняют цвет, пока снова не становятся серо-синими. Я вижу в зеркале, что он снова убийственно красив. Преображение Перегрина лишает меня дара речи. Я стою в дверном проеме, совершенно сбитая с толку. Он поворачивается ко мне и виновато пожимает плечами. – Вы бы обнаружили это рано или поздно. Сейчас, полагаю, момент для этого вполне подходящий. – Но… что… – заикаюсь я. – Как… – Ответ на «что» – сапфир. На «как»… ответить немного труднее, – задумчиво говорит он. – Видите ли, моя высокочтимая принцесса, мы все… порабощены этим синим напитком. Мы обожаем его, можно сказать. Он дает нам возможность совершать райские, божественные путешествия, особенно поначалу. А потом становится необходимым. Не то чтобы он приносил благо, но чрезвычайно важен. – Не уверена, что понимаю вас. Как может этот… – Разумеется, вы ни в коем случае не должны пробовать его, – хмурится он. – Я запрещаю вам. Нет, мы убережем вас от этого проклятия. – Проклятия? Что вы имеете в виду? – Некоторые считают, что проклятие – это становиться некрасивым. Но на самом деле проклятие – это нежелание становиться некрасивым. Постоянная потребность в красоте… присуща всем нам. – Кто это «все мы»? – спрашиваю я. – Все, – фыркает он. – Все королевство Алебастина! Все мы находимся под властью сапфира. Он смотрит в зеркало и поправляет волосы, похоже, его не очень тревожит собственное безумие. – Быть уродом в нашем мире? Это преступление. Это то же самое, что смерть. – Быть некрасивым преступление? – переспрашиваю я. – Так оно и есть. Видите ли… это порочный круг. – Он садится в бархатный шезлонг, думая, как бы лучше выразить свою мысль. – Сапфир обеспечивает красоту человека, будь то мужчина или женщина. Он или она становятся ослепительными, великолепными, как-то так. Сапфир стоит немалых денег. Если денег у тебя нет, значит, нет и сапфира. А если у тебя нет сапфира, чтобы всегда оставаться прекрасным… твое лицо обвиснет, или станет бледным, или старым, или рябым, или просто неприятным. Если ты урод, то, должно быть, беден. А если ты беден, кончишь тем, что станешь уродом. И то, и другое заслуживает презрения. Если тебя увидят на улице, то избавятся от тебя. – Избавятся? – Да, пошлют туда, где добывают сапфир. А такая участь хуже смерти. – Он откидывается в шезлонге, утратив интерес к разговору. – Прошу прощения. Мне трудно понять эту… несуразную логику, – вздыхаю я. – Вы утверждаете, что здесь запрещено быть некрасивым. – Правильно, – кивает он. – Быть некрасивым или бедным. Или тем и другим. Одно вытекает из другого. – И все, все… должны пить эту синюю жидкость… – Сапфир, – поправляет он. – Его добывают в Сапфировых копях. Все это немного сложно, если вдуматься. – Значит, все обязаны пить этот сапфир не из тщеславия… но чтобы выжить? – Кусочки головоломки встают на свои места. – Именно так. Принцесса умница. – Он поднимает стакан с куайном: – Ура. – Но это ужасно, – негодую я. – Что за чудовищная участь. Попасть в ловушку этого… напитка. Быть одержимым им. – Не вините меня. Не я это придумал. – Он делает большой глоток куайна. – А кто? Кто смог изобрести такое? – Конечно же Вест, – морщится он. – Вест – автор всех жестокостей и даже королевства, созданного назло. – Вест? А это что за птица? – Это не птица, а женщина. И она все и ничего. – Он продолжает беззаботно потягивать куайн. – Эта тайна подобна тайнам обелиска Чакуку или пещер Флита… Их никто не способен разгадать. Никто никогда не видел эту женщину. Или же видел, но не выжил, чтобы рассказать об этом. – Как вы можете быть таким… безразличным? Это же чистое зло. А что происходит с теми, кто неспособен заполучить… проклятое зелье? – продолжаю я. – Что ждет их? – Я уже сказал, моя дорогая своевольная принцесса, что их высылают. На Сапфировые копи. Там, думаю, они работают до изнеможения, пока не исчезнут навсегда. – Он задумывается. – Да, похоже, дело обстоит именно так. – Ну… – пытаюсь собраться с мыслями. – Почему бы им не выпить сапфира, который они добывают? – Ха! Да их тут же прикончат. – Он качает головой. – Принцесса, не будьте такой глупой. Это вам не к лицу. – А эта Вест? – по-прежнему мало что понимая, продолжаю я. – Где она? – Повторяю, она нигде и в то же время везде. – Он наливает себе еще стакан куайна. – Раз уж вы так любопытны, я скажу вам вот что. Ходят слухи, будто ее иногда видят в физическом облике за пределами королевства Урейтен. – А где это? – О. Там, где вы не должны когда-либо оказаться, мой чарующе любознательный, хотя и слегка надоедливый друг. Видите ли, здесь, в Алебастине, все такое теплое. Пушистое. Счастливое. Легкомысленное. Люди молоды, блестящи, беззаботны и ни о чем не печалятся, их вечера наполнены танцами, песнями, куайном и весельем. Как вы сами видите, мне все это очень и очень нравится. – Он улыбается совершенно искренне. – И что? – пожимаю плечами. – Какая тут связь? – Урейтен – нечто иное. Там полно низких, подлых людей. Они жестоки, несчастливы, жадны и развратны. Они убивают рабов забавы ради. Убивают друг друга без причины. Кроме того, похоже, у них в обыкновении поносить Алебастину, что, конечно, очень неприятно. Они просто завидуют. Это само собой. – Они тоже находятся во власти сапфира? – Да, разумеется. Так обстоят дела во всех королевствах. И тут ничего не поделаешь. – Он пьет куайн и успокаивает меня: – Но не волнуйтесь, мнимая принцесса, вам не придется пить его еще очень долго, может, лет двадцать. Вы достаточно хорошенькая. Но будем считать, что я этого не говорил. Двадцать лет? Неужели существует хоть малейшая вероятность, что я останусь в этом проклятом месте так надолго? Неужели никогда не найду путь домой? Внезапно у меня появляется мысль, что я оказалась за бортом жизни, что я потеряна и покинута. На меня накатывает уныние, и я сажусь на скамеечку у двери. Не успев осознать, что делаю, закрываю лицо руками и разражаюсь слезами. Впервые в жизни ситуация, в которой я оказалась, кажется мне неразрешимой, и мне не хватает сообразительности, любознательности или чувства юмора, чтобы пройти через это. Я потеряна. Доведена до отчаяния, брошена на произвол судьбы… утратила надежду. В комнате тихо, слышны только мои всхлипывания. А я еще считала, что справлюсь с любой ситуацией, в которой окажусь. Что, будучи принцессой, смогу преодолеть любые препятствия с достоинством и изяществом. Меня учили именно этому. Всегда необходимо сохранять самообладание. Меткое слово здесь, выразительная ремарка там. Но сейчас, в присутствии едва знакомого мне графа, который может оказаться подонком, я рыдаю в огромной комнате, где полно чучел леопардов и гигантских птиц. – Принцесса? – Его голос вклинивается в мои рыдания. – О, принцесса. Слышу скрип паркетного пола – он идет ко мне. – Не плачьте. По правде говоря, все не так уж и плохо. Здесь, со мной, вы в безопасности. Буду откровенен, Алебастина – лучшее, добрейшее из королевств. И хотя мой подлинный облик может показаться отталкивающим, я далеко не глуп. Я искушен в здешних порядках. Вы вряд ли могли бы найти лучшего, более сведущего компаньона. – Он осторожно берет меня за подбородок и приподнимает мою голову: – Так что вам нет нужды плакать. Он протягивает мне шелковый, цвета слоновой кости носовой платок с белой вышивкой. С минуту подумав, возвращается к бирюзовому шезлонгу и со вздохом садится в него. Его лицо выражает смущение и озабоченность. Тут подает голос горничная: – Должна ли я… помочь принцессе… подготовиться к ужину? Перегрин поднимает на нее глаза. Похоже, он в ступоре. – Нет… Не думаю, что в этом есть необходимость. – Он жестом велит ей уйти. – Полагаю, что представляю собой ужасное зрелище, – говорю я. – И вряд ли могу присутствовать на ужине. – Хм-м-м-м-м, – тянет граф себе под нос. Я жду, что он скажет что-то по обыкновению остроумное. Но он сидит, уткнувшись взглядом в паркет. – Следует ли… Думаю, мне лучше пойти в свою комнату, – нарушаю я тишину. – Да… В самом деле… Я попрошу горничную приготовить вам что-нибудь. Она замечательная кухарка. – Тогда спокойной ночи. – Я ухожу, немного сконфуженная. – Да, спокойной ночи, принцесса. Сладких снов. 22 Надо заметить, что стремление хорошо выспаться и собственно хороший сон – две разные вещи. Серпик луны встает в небе, чтобы встретиться со звездами, а я ворочаюсь в постели не в силах заснуть. Подушка слишком теплая. Другая – слишком холодная. Одно, второе, третье… наконец я решаю отбросить идею поспать и скоротать ночь с луной. Балкон небольшой, но когда я открываю окно, в комнату врывается прохладный ночной воздух и, к моему удивлению, звуки празднества. Фестиваля? Свадьбы? Такое впечатление, будто вся деревня, подобная белому морю башен и башенок, отмечает день рождения, или праздник урожая, или Ноуэль. Или все это одновременно. Я различаю вверх по холму примерно двадцать мерцающих фасадов, синих, зеленых и красных. Кое-где синий кажется отражением воды или даже огня на воде. Вымощенные булыжником улицы спускаются вниз по холму к крепостным стенам цвета слоновой кости… мимо палаток и навесов, из которых доносится музыка. Где-то поют арию, где-то гремят барабаны, а порой на первый план выходят цимбалы. Боже милостивый. Так здесь каждую ночь? Приближающаяся музыка не похожа на сладкозвучные звуки пианетты или флотты; играют незнакомые ударные, и это напоминает лихорадочное сердцебиение. Музыка становится все ближе. Чувственная и зачаровывающая. Будто что-то сейчас должно произойти. Барабанный ритм ускоряется. Головы запрокинуты в ликующем веселье. Дамы наслаждаются. Мужчины смеются. Ничего подобного я никогда не слышала. Алебастина. Ее соблазны непреодолимы. Я решаю: если мне суждено застрять в этом месте, я должна побольше разузнать о происходящем сейчас. Должна объяснить самой себе некоторые вещи. Должна, что всегда одобряет мой наставник, заняться исследованием. Конечно, маме и придворным дамам это пришлось бы не по душе, но здесь нет никого, кто упрекнул бы меня, или напрягся, или констатировал с презрением, что так себя не ведут . Я предоставлена самой себе. И могу делать все, что пожелаю. Замечаю идущую по улице парочку, они хихикают, глядя друг на друга. Мужчина одет в белое. На женщине платье, опять же белое. Они о чем-то шепчутся, их лица, в соответствии со здешним обычаем, раскрашены в цвет слоновой кости. Они проходят дальше по узкой, вымощенной белым камнем улочке и останавливаются у одного из заведений. Когда они открывают дверь, я слышу, как наружу выплескивается музыка. Она растекается в ночном воздухе и устремляется к звездам. Я собираюсь присоединиться к людям внизу. Но пока размышляю, как мне это сделать, происходит нечто странное. Помните черную птицу, которая испугала меня, когда я дерзко, хотя и неуклюже спасалась бегством из Серых скал? Так вот. Похожая на нее грациозная красивая птица садится у каменного алькова, и, посмотрев на нее, я одновременно вижу то, что искала. Путь вниз. Белая шпалера с розами. Спуск по ней, прошу заметить, не так безопасен, как по лестнице, но тем не менее шпалера – нечто похожее на лестницу, не будучи при этом лестницей. Птица улетает в ночь. А я смотрю ей вслед и вижу, как она влетает в полумесяц. Странно, однако. Не глупи, Битси. Это всего лишь птичка, а ты, признай, совсем не спала этой ночью. Вот, собственно, и все. И все же. Тем не менее. Это… Любопытно. Тут до меня доносится что-то еще. Голос издалека… шепчет, подобно таинственному голосу в лесу. – Ты мне снишься . Я поворачиваюсь, чтобы выяснить, кому этот голос принадлежит… но слышу лишь ударные, звучащие все громче и интенсивнее. Возможно, это были слова из песни. Все, ухожу в ночь! 23 К счастью, у меня есть платье! О, удачный день! Или, следует сказать, удачная ночь. Косметика цвета слоновой кости лежит на столике перед зеркалом, оставленная там горничной. Я быстро наношу макияж, боясь, что передумаю. Надеваю платье, пока здравый смысл не одержал верх над желанием. И не успев осознать, что делаю, спускаюсь по увитой белыми розами шпалере, надеясь, что мое изысканное платье не порвется. Не хочу выглядеть пугалом во время дебюта в Алебастине! Иду по улице, по которой шла та парочка, и подхожу к двери дома, где проходит вечеринка. Я останавливаюсь. Это безумие. А что, если меня схватят? Если кто-то оскорбится, решит, что я веду себя нахально или неправильно? Никто из особ королевской крови не собирается встречаться со мной, не говоря уж о том, чтобы помочь вернуться домой. Но я должна выяснить, что это за место. Крайне неразумно полагаться на Перегрина, у которого лжет даже внешность! Если я хочу получить хоть какую-то надежду на спасение, мне необходимо разобраться во всем самой. Я стою, набираясь смелости, и тут две девушки примерно моего возраста, одетые в белые платья, быстро спускаются по холму и шутливо хватают меня за руки. – Пошли, пошли! Ешь, пей и веселись, потому что завтра ты… ты?.. – говорит одна. Другая завершает ее мысль: – Умрешь! Или заплачешь. Вот в чем вопрос. – Вопрос… да какая разница? – Первая смеется и тащит меня за собой, словно мы лучшие подруги. – Пошли, красавица. Благодаря тебе мы будем выглядеть прилично. От этого платья мужчины остолбенеют, – заявляет вторая. – Откуда оно у тебя? – спрашивает первая. – Впрочем, неважно, неважно. Я устала дожидаться ответа! Я не знаю, что сказать им. Не знаю, что делать, кем казаться. У меня такое чувство, будто я могу быть кем пожелаю… И мне это нравится. 24 Внутри это шумное заведение трещит по швам от всевозможных оттенков кожи, языков, манер поведения. Разумеется, о цвете кожи нельзя судить по лицам, потому что, похоже, все нарисовали себе белые маски. Одежда у всех без исключения цвета слоновой кости. И, разумеется, каждое лицо здесь – это образец фарфорового совершенства… сияющие глаза, шелковистая кожа, точеные скулы. Я гадаю, напились ли присутствующие сапфира или все же среди них есть несколько настоящих красавиц и красавцев. Но понять это невозможно. Звуки ударных становятся громче, но, попав сюда, я обнаруживаю, что они все это время заглушали игру на пианетте и флотте. Звучание классических инструментов, исполняющих нечто вроде менуэта, переплетается с приводящим в транс ритмом барабанов. Музыка возбуждает, доводит до экстаза, внушает, что сейчас произойдет что-то либо ужасное, либо необыкновенное. Разумеется, все танцуют. Дамы и господа и остальные выделывают такие немыслимые па, что смотрящие на них давятся от смеха. Во время одного особенно странного танца, более популярного, похоже, среди женщин, танцующие хлопают рукой по полу, а потом воздевают ее к потолку. Восхитительная вечеринка. В нашем королевстве никто так не веселится даже во время больших праздников. Мои хихикающие спутницы тянут меня в толпу танцующих. – Как тебя зовут, красавица? Или нам следует называть тебя именно так? Впрочем, мне это нравится. Решено. Мы будет звать тебя Красавицей, – говорит одна, и я замечаю вдруг, что ее волосы напоминают по цвету красное яблоко. – А меня зовут Яблоко. Из-за волос. – Она словно читает мои мысли. – А это, конечно же, моя лучшая подруга с пеленок. Нам все время влетало за то, что мы слишком много болтали в песочнице. То есть лепетали. Представляешь? Ее зовут Уточка. Уточка кивает. – Это из-за моих губ. Все говорят, что я вылитая утка. Кряк. Я делаю книксен. – Рада познакомиться с вами обеими, Яблоко и Уточка. А я принцесса Элизабет Клементина Де Буда Руа из королевства Руа. Они смотрят друг на друга и РАЗРАЖАЮТСЯ смехом. – О боже, повтори это, повтори! – просят они. – Э, ла-а-а-адно… рада познакомиться с вами обеими, Яблоко и Уточка. Я принцесса Элизабет Клементина Де Буда Руа из королевства Руа. – И я снова приседаю. Они вновь визжат от удовольствия. – А теперь я, теперь я… – Уточка делает книксен и произносит шутливо-официальным тоном: – Рада познакомиться с вами, Яблоко и Уточка. Я знатная персона из такого-то королевства. – А я графиня Лобстара из Царства зачарованных ракообразных. – Яблоко тоже приседает. Хотя они высмеивают меня, трудно не веселиться вместе с ними. Их смех очень заразителен. – О, не сердись на нас, Красавица. Мы тебя любим. Правда, Уточка? Уточка кивает. – Так ты принцесса? Правда? Я тебе верю – у тебя такие умопомрачительные платье и манеры. Принцесса по имени Красавица. Да, так мы и будем тебя называть. Из какого, говоришь, ты королевства? – Из Руа. – Дамы, дамы, не болтайте на танцполе!.. – Крупный мужчина в изумительном белом парике, в сюртуке и панталонах вторгается в наш разговор. – Деметриус! Как ты смеешь выглядеть столь ослепительно, когда ты не с нами?! – Уточка хватает его за руку, и они направляются в самую гущу танцующих. Яблоко тянет меня за собой и шепчет: – Деметриус – сын из династии Найтбридж-Азукаров. Единственный наследник. Когда-нибудь он будет купаться в деньгах. Прежде чем мы оказываемся в центре столпотворения, я замечаю две вещи. Во-первых, кожа Деметриуса под пудрой цвета слоновой кости имеет цвет красного дерева. А во-вторых, Уточка потрясающа, она вылеплена из того же теста, что и моя мама. Волосы цвета пшеницы, сияющие глаза и волнующие губы. По тому как Деметриус смотрит на нее, я понимаю, что он совершенно со мной согласен. – О да. Он влюблен в нее, – читает мои мысли Яблоко. – Здорово, правда? Когда-нибудь у нее будет собственный замок! И мы будем приезжать к ней! Давай что-нибудь выпьем. Я еще недостаточно освоилась здесь, чтобы танцевать. Она тянет меня к другой стороне танцпола, где стоит очередь за напитками. Я покорно занимаю место в самом конце. Яблоко смотрит на меня и смеется: – О нет, моя дорогая. Господи упаси… Ты такая хорошенькая. Она тащит меня за собой, и не успеваю я что-то понять, как мы оказываемся в комнате, где предаются безделью несколько человек. За небольшой барной стойкой мужчина с выражением скуки на лице протирает бокалы салфеткой. Он поднимает глаза, видит нас, и его поведение меняется. – Яблоко, что, бога ради… – В наши дни так принято приветствовать друзей? – поддразнивает его она. – Это моя лучшая подруга. Красавица. Ну, она моя вторая по значимости подруга. Уточка танцует с Деметриусом. А это Билли. – Ты даже не попрощалась со мной вчера ночью, или этим утром, или вообще когда-то. Невежливо с твоей стороны. Ты обижаешь меня, – отчитывает ее Билли. – О, да хватит тебе. Вся эта так называемая лирика не для меня, – отвечает она. – Если ты в меня влюблен, это твоя проблема. Да, все это ошеломляет. Здесь придерживаются других правил поведения, следуют другой морали. Обо всем говорят открыто. В моем королевстве так не принято. – Перестань ругаться. Кого я не выношу, так это занудствующих барменов. А тебе все это, похоже, в кайф! – восклицает Яблоко, вручая мне ярко-зеленый напиток с лавандового цвета пеной. – Попробуй. Тебе понравится. Это изобретение Билли. – Она чокается со мной. – Ура! Билли поднимает бокал. – Ура! – Ура! – Я делаю то же самое и отпиваю глоток. – Нравится? Я считаю, Билли должен назвать свое произведение «павлин» из-за великолепного зеленого цвета. Сам же он придумал название «ночи на море». И это ужасно. – «Танцующие в ночи»? – предлагает он. – Еще хуже, – стоит на своем Яблоко. – Ты в этом совсем не силен… Они продолжают перебраниваться, оставив меня наедине с моими мыслями. Люди вокруг либо тоже пикируются, либо сплетничают. Посылают друг другу воздушные поцелуи. Сплошное притворство. Мне начинает казаться, что я очутилась на званом вечере в моем королевстве или на чаепитии с кузинами и считаю мгновения, когда смогу наконец вернуться к роману, которым сейчас зачитываюсь. Конечно, здесь весело. Но узнать больше о ситуации, в которой я оказалась, явно не получится. Нужно уходить. Вдруг мне ударяет в голову что-то… что-то невообразимое… и у меня перехватывает дыхание. – Фантастика, правда? То ли еще будет, – ликует Яблоко и ловит свое отражение в зеркале. – О боже, да я пугало огородное. Подожди-ка, подожди… Она достает из-за лифа платья бутылочку и быстро выпивает ее содержимое. Мы смотрим на ее отражение и видим, что красота возвращается к ней… кожа становится сияющей, глаза светятся ярче. Когда она перестает меняться… у меня создается впечатление, что комната идет волнами, что все в ней колышется. Яблоко шепчет что-то Билли. Не уверена, но кажется, я разбираю такие вот слова: – Пора. Прежде, чем она проснется. 25 Да сделай что-нибудь, Битси. Ты совершила чудовищную ошибку! Мой внутренний голос кричит, и я пытаюсь пошевелить руками и ногами, обнаруживая, к своему ужасу, что не могу этого сделать. – Давай ее назад! – Мы отвезем ее на каретный двор. Слова плывут в воздухе и становятся то громче, то тише. – Тсс. Тсс! – В переулке есть кто-нибудь?.. Поехали-поехали-поехали-поехали! Голова у меня тяжелая, но сознание все еще со мной и умоляет предпринять хоть что-нибудь. Кажется, мои похитители – это Яблоко и Билли. Других моих новоявленных друзей, Уточку и Деметриуса, нигде не видно. Может, они не в курсе того, что происходит? Будь у меня больше времени на размышление, предательство предполагаемой подруги травмировало бы меня. Подруги? Да скорее злейшего врага! Что я натворила! Мама тысячу раз говорила, чтобы я не ходила одна – даже при свете дня – за пределами замка. И вот она я, осмелилась выйти на таинственные улицы Алебастины. Какая же я дура. С радостью надавала бы себе пинков. Если бы получилось пошевелить ногой. Но мои ноги и руки сейчас совершенно бесполезны, и самоистязание мне не грозит. Я лишь смотрю, как меняется обстановка вокруг. Сначала темный проулок… потом, к моему великому ужасу, задняя часть кареты. Звучание ударных и менуэтный ритм постепенно сменяются звуками ночи. Я поднимаю глаза и смотрю на тонкий серп луны, который на этот раз оказывается моим врагом. Воздух же постепенно сгущается. – Давай, давай. Пока никто не заметил, что она исчезла! – слышу лающий шепот Яблока. Повернув голову, вижу ее лицо цвета слоновой кости. Она украдкой оглядывается. А затем дверца кареты захлопывается и наступает темнота. Вокруг абсолютно черно. 26 Дневник короля О, это невозможно вытерпеть! Вокруг разнузданность, невежество! Никто, ни один человек во всем королевстве, не способен понять, что случилось с нашей дражайшей спящей принцессой. Ее невозможно разбудить ни настоями, ни мазями, ни благовониями, ни другими средствами. Что хуже всего… моя бедная королева отказывается спать где-либо, кроме как рядом с принцессой, поскольку боится, что та может проснуться посреди ночи. Слава богу, мы перенесли нашу дорогую Битси из той ужасной башни. Моя королева скорее умрет, чем покинет нашу дочь. Мне надо подготовить для нее подходящее место здесь в саду, королевский шатер. Тогда она сможет спать под луной с нашей Битси. Что еще невыносимее, мои племянницы, Присси и Боланда, явились сегодня утром… якобы попытаться ободрить всех нас. Они умудрились привести бог знает откуда труппу акробатов, скачущих по королевству подобно безмозглым блохам. Потом Присси и Боланда настояли, чтобы их запечатлели сидящими рядом со спящей принцессой. И немедленно заказали копии портретов с глупейшими надписями внизу. Присси придумала нечто совершенно невообразимое. Что-то вроде «Спи, смотри сны, живи». Они хотят разослать эти копии по всему королевству, заявив, что это приведет к исцелению принцессы. Вздор! Девицы хотят, чтобы все любовались портретами и громко восхищались их красотой. Гнусное тщеславие! Меня наказывают. Да, часть меня верит, что причина случившегося во мне… что все это имеет отношение к моей великой тайне. Нет, не скажу королеве. Сделав это, я могу разбить ей сердце. А ее сердце и без того идет трещинами. 27 Я должна проснуться. Должна! Я одурманена, дремлю, и перед глазами темнота. Мысли путаются все сильнее. Единственное чувство, которое не отказывает мне, – слух. Я улавливаю вибрацию стихающей музыки, а потом цокот копыт по мостовой. Иногда до меня доносятся звуки веселья, но они тут же затихают. Такое впечатление, что я сбежала с тысячи вечеринок и все жестоко смеются надо мной. Внезапно карета останавливается, вокруг по-прежнему темно, но рядом что-то происходит – похоже, драка и ссора. Слышно, как что-то тяжело падает на землю. Потом раздается металлический звук… может, открывают щеколду? В карету врывается свежий ночной воздух. В лицо мне будто ударяет ледяная вода. И я слышу голос. – Моя дорогая мнимая принцесса! Во что только вас угораздило впутаться?! 28 – Не вздумай вытворить что-то еще в этом же роде. Нечего слоняться в одиночестве. Ты меня удивила. Принцесса! Я думал, ты куда умнее! – продолжает он выговаривать мне. – Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что творится вокруг! Позволь заметить, mon ami, это некрасиво с твоей стороны. Перегрин отчитывает меня на все лады, но звуки его голоса – самое прекрасное, что я когда-либо слышала. Мы вернулись к его дому, хотя я не понимаю, как это получилось. – Тебя могли убить. И убили бы. Здесь полно злодеев и грабителей. Они повсюду! А ты шастаешь по округе без охраны! Ты сошла с ума! Чем они опоили тебя? Сомаком? Клачко? Может, смесью того и другого? – Уфовджфуйа, – бессвязно мычу я, пытаясь ответить, что понятия не имею. – Ладно. Без разницы. Ты сейчас не способна говорить. А твое платье? Завтра утром первым делом надо будет постирать его и зашить. Он неодобрительно качает головой. Его прерывает ворвавшаяся в комнату горничная. – О боже милостивый! – восклицает она. – Где вы ее нашли? – Ее похитило какое-то хулиганье! Хорошо, что мне знаком каждый уголок в этом королевстве, словно это я выдумал его, – отвечает он, гордый собой. – Ты же знаешь, я прожил здесь всю жизнь. И могу ходить по улицам с завязанными глазами. Эти двое несут меня, взвалив на плечи, мимо чучела жирафа в мою комнату. Горничная укладывает меня в постель, помогает снять туфли и приносит воды, а граф продолжает бранить, стоя в углу. – О, притворяющаяся принцессой. Ты напугала меня до смерти. – Он хватается за голову. – Ты понятия не имеешь, какие сомнительные личности ошиваются в этих местах. Я, запинаясь, с трудом выговариваю: – Мне казалось, вы сказали… что это… лучшее из королевств. – Так оно и есть! Мне в голову приходит миллион мыслей, но из-за зелья они, не задерживаясь, проносятся мимо, как на карусели. Крутятся и крутятся, пока я не начинаю видеть лишь ослепительные огни и цвета, а музыка не искажается, подобно зеркальным отражениям в комнате смеха. 29 Когда я просыпаюсь или, возможно, меня будит горничная, держащая в руках платье, за окном уже смеркается. – Вот, наденьте это. К счастью, мне не пришлось стирать его. На нем было лишь несколько пятен, которые я замазала мелом. Старый семейный секрет, перешедший ко мне от бабушки. Я тру глаза, ощущение такое, будто мне ударили по голове дубинкой. – А, у вас болит голова. Что и следовало ожидать. Тут поможет еще один семейный секрет. Но, будьте добры, вставайте скорее, потому что мы уже опаздываем. Вот печенье – погрызите перед ужином, оно сладкое. Это будет ваш первый ужин. Моя мама называла его ужином леди, он нужен, чтобы не наброситься на еду в присутствии претендентов на вашу руку. – Да, мне знакома такая уловка. Мама называла это ужином за туалетным столиком. – Превосходно! – Она выбегает из комнаты и возвращается через несколько секунд с неаппетитно выглядящим варевом. – Неужели ты хочешь напоить меня этим? – Я с отвращением смотрю на предлагаемую мне мерзость. – Вы хотите избавиться от головной боли или нет? – спрашивает она и протягивает мне напиток. Я с сомнением смотрю на него. – Давайте, давайте. Не медлите, – настаивает она. – У нас нет времени в запасе. – Прекрасно. – Я выпиваю залпом питье, задыхаясь от омерзения. Да, оно помогает. Мне становится легче как по волшебству. – Теперь займемся платьем. О лице не беспокойтесь, я все устрою. Я рисовала лица здесь, в Алебастине, с тех пор, как мне исполнилось десять зим, – хвастается она. – Почему лица раскрашивают в белый? – спрашиваю я, пользуясь возможностью удовлетворить любопытство. – Такова традиция, это как-то связано с морем и чистотой. – Она задумывается. – Без такой косметики показываться на людях нельзя. Так уж положено. – Но в других королевствах этого нет? – О нет. Бог свидетель. Таков обычай лишь здесь. – А сколько всего королевств? – Разумеется, пять. Шесть, если считать Серые скалы, но их никто всерьез не воспринимает. Это варварское место. Они там все дикари. – Она помогает мне одеться. – Поднимите руки, вот так. Я надеваю платье, и горничная внимательно изучает его, выискивая пятна и замазывая их мелом. – А как одеваются эти дикари? – продолжаю я расспросы. – Они, как я слышала, почти не одеваются. Впрочем, сама я никогда их не видела. А те, кому удается их встретить, не возвращаются и потому ничего не рассказывают. – Она замазывает пятно на подоле. – А я была у них, – выпаливаю, не успев подумать. Она роняет мел. – Что?! Нет. Этого не может быть. – Да, правда. Я была в Серых скалах и даже ехала верхом на лошади с одним из дикарей, – рассказываю я, гордая собой. – Нет. – На ее лице написано недоверие, словно я заарканила луну и проскакала на ней до солнца – И вы остались в живых? – Как видишь. – Они вас не съели? – Если и съели, я этого не заметила, – шучу я. – Они хотели, чтобы я осталась с ними. – Хотели, чтобы вы остались? – Ей приходится присесть на скамеечку. – Батюшки-светы. – Да, и сражалась с кем-то. Они все время твердили об этом, – признаюсь я. – Что показалось мне странным. – Знайте, никто из них не живет дольше двадцати зим. И все они сходят с ума, – доводит до моего сведения горничная. – Сходят с ума? – переспрашиваю встревоженно. – Да. Все до единого. Не представляю, почему они хотели, чтобы вы сражались. С кем? Кто бы это ни был, они проиграют. Уже проигрывали, – говорит она. – Хм-м-м, – обдумываю ее слова. – Насилие, свойственное жителям Скал, потрясло меня. Но те люди не показались мне сумасшедшими. Мне было страшно среди них, но им присуща особая красота. – Как бы то ни было, радуйтесь, что выбрались оттуда живой и невредимой. – Она снова качает головой. – А теперь, дорогая храбрая принцесса, пришло время накрасить вам лицо; впереди длинная ночь. Я послушно сижу в потертом кресле с подголовником и размышляю над тем, что узнала. Она усмехается: – По правде говоря, вы должны быть мертвы. 30 Дорога, по которой мы едем на ужин, ухабистая и пролегает по узким, извилистым улочкам. Я умудрилась наесться до отвала во время ужина за туалетным столиком и теперь боюсь, что меня стошнит на приведенное в порядок платье… – Ты выглядишь очаровательно, самозваная принцесса, – кивает мне Перегрин. Он сидит напротив меня на скамье с подушками, на нем белый сюртук, белые панталоны, белый парик. Перед отъездом он, должно быть, как следует хлебнул сапфира. Черты его лица совершенны, нижняя челюсть четко очерчена. Хотя он весь в меловой краске, трудно отрицать, что его облику присущ некий магнетизм. – Боюсь, я так и не поблагодарила вас за то, что вы вызволили меня из той прискорбной ситуации, в которой я оказалась вчера вечером, – говорю я и добавляю: – Спасибо вам большое. Он касается шляпы: – Я ужасно волновался. И потому слегка переборщил с нравоучениями. В свою очередь прошу принять мои извинения. – А кто были те люди? – интересуюсь я. – О, отребье. Хамье. Подонки. Негодяи. Шельмецы. В Алебастине их великое множество. Даже если они и приезжают сюда относительно приличными людьми, город берет свое и превращает их в пройдох. Такое вот упадническое место. Некоторые даже называют его гнездом разврата. Все человеческие изъяны и пороки расцветают в Алебастине пышным цветом. – Но не могут же все здесь быть отребьем, – бормочу я. – По крайней мере, на званых вечерах должны присутствовать и порядочные люди. – У нашей дорогой Алебастины есть одна занятная черта, которая привлекает людей из других королевств. Тут можно найти принца среди воров, графа среди грешников… и даже весьма странную принцессу. – Он выделяет последнее слово, давая понять, что имеет в виду меня. Карета останавливается. – Вот мы и приехали. Замечательно. – Он выходит и помогает выбраться мне. – Значит так, принцесса, это Эпикуриана, место с давними традициями, ему более ста зим, – объясняет он. – Очень трудно, а часто и невозможно, вступить в этот очень престижный клуб. Поэтому его местоположение держится в тайне. Да, это секретное место, как и все хорошие вещи и места. К нему не подпускают простолюдинов. – О, понимаю. – Да, и по традиции новые почетные гости должны являться сюда с завязанными глазами. – Что? – С завязанными глазами, дорогая. Таковы правила. – Не успеваю запротестовать, как он достает из кармана повязку цвета слоновой кости и завязывает мне глаза. – Странно как-то, – говорю я. Он похлопывает меня по плечу: – Не волнуйся, у нашей обожаемой Алебастины немало необычных традиций. Но тебе не о чем беспокоиться. 31 И снова уши становятся моим главным органом чувств, я слышу голоса, разговоры, смех… кажется, это хорошее заведение. Меня волнует предстоящее знакомство с Эпикурианой, о которой рассказал Перегрин. Я замечаю, что среди прочих звуков не слышно звяканья ножей и вилок, но тут смех и разговоры стихают, и наступившая тишина такая глубокая, что я различаю собственное сердцебиение. Но эту тишину нельзя назвать мирной. Нет, она напряженная. Плотная и предвещающая что-то нехорошее… Будто молния решает, куда ударить. – Дамы и господа, позвольте представить вам принцессу Элизабет Клементину Де Буда Руа из королевства Руа. – С этими словами с моих глаз снимают повязку. Я в изумлении открываю рот. Оказывается, Эпикуриана вовсе не ресторан… а амфитеатр наподобие тех, изображения которых я видела в книгах о древности. Я с графом Перегрином стою в центре. То есть на сцене. Здесь, определенно, больше господ, чем дам, последних, как отмечаю, всего ничего. А господ можно назвать господами с большой натяжкой, потому что, несмотря на белые лица, они вульгарны… с их отрыжкой, сопением, слюнявыми губами. Они раскачиваются из стороны в сторону и, противно причмокивая, осушают кубки с вином, с трудом удерживаясь на стульях. – Ну что, начнем торги? – спрашивает Перегрин, поворачиваясь ко мне. Мое лицо выражает, должно быть, крайнее удивление, и он шепчет: – Почему ты выглядишь такой несчастной, дорогуша? Я же говорил, что в Алебастине множество негодяев и мошенников… и ни словом не обмолвился, что я не из их числа. 32 – Скажите-ка мне! Кто здесь не хотел бы получить собственную принцессу? – искушает толпу Перегрин. – Да ты плут! Нет такого королевства, и значит, не может быть такой принцессы! Ты все выдумал! А она самозванка! – раздается чей-то голос. Перегрин выискивает среди собравшихся его обладателя. – А! Специалистом в этом деле оказался не кто иной, как Флек из долговой тюрьмы! Толпа радостно хохочет. – Мои преданные клиенты, я уже представлял вам несметное количество диковинок из земель как близких, так и дальних. А теперь я привез вам вот это ! – Он эффектным жестом показывает на меня. – Таких у тебя еще не было, – раздается грубый голос. – Осваиваешь новые рынки? – Инфляция! Налоги! – жалуется Перегрин. – Приходится вертеться. Он оглядывает собравшихся и обходит вокруг меня, словно я домашняя скотина. – Вам доводилось когда-нибудь видеть такие прекрасные струящиеся волосы, губы, подобные луку Купидона? – вещает Перегрин, но тут же меняет тему: – Она свободно говорит не только на языках Фриселы и Гурбата, но и Лилькота и Верхнего Ровеля. А кроме того, играет на пианетте и флотте. Собрание возбужденно гудит. – Она, вне всяких сомнений, продукт прекрасного воспитания; ее манеры, голос, осанка подобны лучу света в темноте. И она прелюбопытна… в самом что ни на есть привлекательном смысле этого слова. Она интересный собеседник! С ней приятно спорить! Какой, скажите, мужчина не захочет иметь столь остроумного партнера… – Ты продаешь ее или сочиняешь любовную поэму? – иронизирует кто-то. Перегрин замирает на месте, словно его застигли врасплох. И какое-то время молчит. – Не валяйте дурака! – вновь обретает он способность говорить. – Я всего лишь перечислил достоинства самой что ни на есть настоящей принцессы! Объяснил, почему вам выгодно купить ее! Купить. Так вот что происходит. Перегрин собирается продать меня тому, кто предложит самую высокую цену. – Никто никогда не продавал принцесс. Может, это противозаконно? – выкрикивает тот же мужчина. – Дружище, мы с тобой в Алебастине. Нет здесь никаких законов, – хмыкает Перегрин. Теперь присутствующие реагируют на происходящее иначе. Легкое любопытство сменяется лихорадочным интересом. Женщины шепчут что-то на ухо спутникам. Мужчины пристально смотрят на меня, продолжая поглощать фиги и оливки. Некоторые откинулись на спинки сидений, словно предаются отдыху у себя в спальне. Другие ерзают и, кажется, вот-вот вскочат со своих мест. – Я спрашиваю вас, благородные – в широком смысле этого слова – люди… – Толпа отзывается на это обращение понимающими смешками. Перегрин вертит этими людьми как хочет. Он настоящий шоумен. – Я спрашиваю, кто из вас не хотел бы просыпаться рядом с воплощением красоты, элегантности и невинности? – Взгляд его серо-голубых глаз встречается с моим. Понизив голос, он почти шепчет: – Она же лань. Мое лицо пылает от гнева. – Да как ты смеешь? – Ну лань. Не тяни резину! – выкрикивает кто-то, и все хохочут. Перегрин моргает, а затем продолжает гнуть свою линию. – Что, начнем? Кто первый? Повторяю, разве есть здесь те, кто не хочет получить собственную принцессу? Я смотрю на лица негодяев передо мной. Подает голос худой, мрачный человек: – Я желаю. Отдай ее мне. Перегрин отыскивает взглядом сказавшего это: – О нет. Тебе я ее не продам. Иначе уже к полуночи ее не будет в живых. Публика опять хохочет. Кто эти ужасные люди? Перегрин пресекает их веселье: – Это не беспризорница из Сапфира и не чудище из Серых скал! Это изысканное ювелирное изделие… возможно, самое прекрасное из всего, что есть в королевствах, и стоит оно поэтому как целое королевство. Я едва верю своим ушам. Они торгуются? Он набивает мне цену? Это не может происходить в реальности. Я сокрушаюсь о каждой секунде, проведенной с этим вором, с этим бесстыжим графом Перегрином, о каждой секунде, когда невольно принимала участие в разыгрываемой им гнусной комедии. А как же горничная? Она знала, какая участь мне уготовлена? Предательство женщины для меня в тысячу раз отвратительнее предательства мужчины. – Сотня монет! – кричит один. – Это оскорбление. Я не буду рассматривать такое предложение, – фыркает Перегрин. – Сто пятьдесят! – предлагает другой. – Двести! – Это всего лишь половина первоначальной цены, – кривится Перегрин. – Вы что, ослепли? Не можете разглядеть ослепительной красоты представшей перед вами принцессы? Я наконец выхожу из состояния ступора. – Вообще-то, в моем королевстве меня считали если не дурнушкой, то девушкой с довольно невзрачной внешностью! Спросите кого угодно… – Тсс! – шипит Перегрин и снова поворачивается к собравшимся: – Сами видите, она очень скромна, как и подобает особе королевской крови. Еще одной ее очаровательной особенностью… – Пятьсот! – Слышу чей-то глухой голос. Перегрин вглядывается в толпу. – Начало положено. – Пятьсот пятьдесят! – Не желает сдаваться первый участник торгов. Тут начинает торговаться крупный мужчина с неестественно гладким лицом: – Шестьсот! Бери или проваливай. – Бери или проваливай? – передразнивает Перегрин. – Мой дорогой друг, ты разве не видишь, что это невозможно, когда речь идет о столь драгоценном сокровище? Такую сделку можно провернуть лишь раз в жизни. – Шестьсот пятьдесят! – предлагает кто-то. – Шестьсот семьдесят пять! – Вот видишь, моя принцесса, – обращается ко мне Перегрин, – здесь много желающих заполучить тебя. Они сражаются друг с другом за право… – Десять тысяч! – В амфитеатре воцаряется тишина. Все пытаются понять, кто это произнес. Глаза Перегрина становятся огромными. – Прошу прощения. Что вы сказали? – Десять тысяч монет. Это мое последнее слово. – Голос доносится сверху, из задних рядов. – Понятно. Да, ну… если больше нет предложений, тогда… – Но вдруг Перегрина перебивают. – Десять тысяч монет и мое загородное поместье! – выпаливает гладколицый. – На озере Тебес. По последней оценке оно стоит двадцать тысяч монет. Забирай его немедленно или я снимаю свое предложение. Перегрин ни секунды не колеблется. – Продана! Продана красивому мужчине за, как вы слышали, десять тысяч монет и одно загородное поместье на озере Тебес! Амфитеатр разражается аплодисментами. Кто-то смеется, кто-то свистит, некоторые встают и кричат: – Ура-а-а-а! – Это новый рекорд. Достойный, чтобы о нем написали в книгах! – Граф Перегрин наслаждается триумфом. Но гладколицый, стремительно подойдя к нему, пресекает его ликование. – Давай, давай, болван. Подпишем бумаги и покончим с этим делом. Он хватает меня за руку и тащит за собой. – Нет! Это невозможно… Я не согласна! – отчаянно протестую я. Перегрин следует за ним, не желая рисковать проданным сокровищем. – Поосторожнее, дружище. Ты же не хочешь причинить ущерб своей покупке, – увещевает он гладколицего. – А тебе какое дело, дебил? Она теперь моя. Я могу наносить ей какой угодно ущерб, – презрительно фыркает тот. Я смотрю на Перегрина, который не в силах встретиться со мной взглядом. – Какой же ты трус, – презрительно говорю я. – Как ты мог? Он не отвечает, предпочитая сосредоточиться на богатом громиле и предстоящей сделке. – Только монетами. Только наличные и ключ. Ни на что другое я не согласен. – Да, да, – отмахивается от него покупатель. – Золото, серебро и ключ от прекрасного дома у озера! Человек в лохмотьях, его слуга, кладет несколько мешков из грубой ткани на стол рядом с Перегрином. – Вы не можете уйти, пока я не пересчитаю монеты. Это мое законное право, – настаивает Перегрин. – Да, замечательно. – Мой владелец с напряженным выражением лица роется в карманах, то в одном, то в другом, пытаясь что-то отыскать. Наконец он достает металлический ключ и оставляет его на столе. – Держи, быдло. И вот карта, чтобы ты мог отыскать его. Это нетрудно. На озере всего три поместья. Мое, конечно, самое большое. – Оно теперь мое, – возражает Перегрин, хватая ключ. Деньги сосчитаны, и покупатель внимательнейшим образом изучает меня. От него ощутимо пахнет элем, он, кажется, хочет рассмотреть каждый волос у меня на голове, каждый изгиб фигуры. Я гляжу на Перегрина, который по-прежнему старается избегать моего взгляда. Не знаю, кого ненавижу больше… Его за его предательство? Или себя за идиотизм? – Ты не можешь так поступить! – выплевываю я. Покупатель грубо смеется: – Тем не менее дело сделано. А теперь помолчи, красотка. Не то я сам заткну тебе рот. Наконец, когда Перегрин пересчитал монеты, как золотые, так и серебряные, мой владелец собирает вещи и лающим голосом отдает приказы слугам. Перегрин улучает момент и шепчет мне на ухо: – Через три моста будет паб. Он там остановится. Потому что он мерзопакостное, отвратительное создание. Его будут кормить так, что он не сможет съесть все, что ему подадут. Он гордится подобным отношением к себе, считает, что там его любят. Это твой шанс спастись. Если не убежишь от него тогда… не убежишь никогда. Мои глаза болят от выступивших слез: – Я доверяла тебе. – Прости, принцесса, – он целует меня в макушку. – Как бы ни обернулось дело, держись подальше от Урейтена. И не возвращайся сюда. Я смотрю сквозь него. Он пытается объяснить: – Я не смогу продать тебя еще раз. Кроме того… я не в силах расстаться с тобой дважды. С этим признанием что-то в нем меняется, он смотрит на меня с робостью. – Да что это значит?! Отдай мне мою девушку! – Толстая рука хватает меня за предплечье и тащит прочь. Я смотрю на Перегрина, который продолжает глядеть мне вслед. И на секунду кажется, что он передумает. Но этот момент быстро проходит. Перегрин ничего не предпринимает. Меня предали.