Читаем Усадьба с приданым онлайн бесплатно

В которой Маша оказывается у чёрта на куличках, но жизнь всё равно кончена

Мария Архиповна Мельге с детства знала: бабий век короток, просто в последнее время она подзабыла об этом, а зря. Ведь бабушка, незабвенная Вероника Германовна – произносить следует с ударением на втором слоге: Вероника – говаривала: «Запомни, Мэри, Вселенная крайне несправедлива. После тридцати пяти любой уважающей себя женщине следует покинуть сцену, не утруждая близких неэстетичной старостью!»

Бабуля никогда не была актрисой, под сценой, по завету старика Шекспира, старшая госпожа Мельге подразумевала весь мир. И, кстати, сама подмостки до сих пор покидать не собиралась просто потому, что тридцати пяти Веронике всё никак не исполнялось. И кого интересует, что сын её, папенька Маши, давным-давно обзавёлся солидной лысиной и гипертонией? Вселенная, как известно, не только несправедлива, но и полна загадок. А лысеют и болеют даже молодые.

Ну да речь не об этом.

В общем, на долгую счастливую жизнь Мария с детства не рассчитывала, а потом здравый смысл вкупе с бабушкиной мудростью куда-то подевались, заблудились в реальности. И что в итоге? Да ничего! Пришлось, пришлось-таки и ей покидать сцену, даже не дожидаясь пресловутых тридцати пяти. И вот теперь она очутилась…

А бог знает, где она очутилась!

Вокруг невразумительные, но очень российские поля с ромашками, колокольчиками и прочими лютиками, вверху ситцевое небо и едва различимый мячик солнца. Ну и жара, до краёв переполненная всверливающимся в висок стрекотом кузнечиков. От этих жары со стрекотом  так и тянуло по-собачьи вывалить язык.

Ах да! Ещё была покрытая пылью по самую крышу усталая колымага, воняющая виниловыми пластинками. Дверь у колымаги открывалась с надсадным скрипом, будто это не автомобильная дверца, а самые настоящие крепостные ворота.

Мария глянула вниз, почти готовая увидеть ров и воду: нагретая в печке автомобильного нутра голова уже начала выдавать нечто, сильно смахивающее на галлюцинации, да и пить очень хотелось. Но никакого рва, а тем более воды, она не увидела, только вспаханная колёсами, застывшая до гранитной твёрдости грязь. Неподалёку даже отпечаток шин имелся – ну точь-в-точь древняя окаменелость, какой-нибудь трилобит в меле. Правда, этот трилобит уродился размером с БЕЛАЗ, уж слишком протекторы здоровые.

– Поле, русское поле, – от жажды гундосо затянула Маша. Вышло не только фальшиво, но ещё и хрипло, по-разбойничьи, – светит луна или падает сне-ег…

Никакого снега вокруг, конечно, не было. А была разбитая стёжка, которую и дорогой-то стыдно называть, колосящаяся трава, невнятный лесочек на горизонте и едва видимый в знойном мареве, до дыр ржавый баннер у шоссейки, помнится, обещавший, будто через три километра страждущего ждёт незабываемый отдых в пансионате «Солнечные ели». Или дали, что ли? Вот что отдых предстоял незабываемый, а ещё в стиле «а-ля русс», Маша точно запомнила.

Впрочем, ни ели, ни дали, госпожу Мельге не интересовали.

Мария откинулась назад, в печное нутро колымаги, постучала ногтём по экранчику щегольского навигатора, брезгливо притулившегося на краешке затёртого торпедо. Навигатор подмигнул и сообщил, что до населённого пункта с дивным названием Мухлово ехать ещё целых триста метров и всё прямо. Но прямо-то никаких признаков жилья не было. Впрочем, слева и справа они тоже отсутствовали. А сзади, надо понимать, шоссейка осталась.

– Нет тебе веры, – укорила Маша навигатор.

Экранчик обиделся и погас. Видимо, это стоило понимать как: «Раз такая умная, разбирайся сама!».

– Да дура я, дура, – покаялась Мария, неудобно перегнувшись в слишком тесном кресле, выуживая из кармана телефон. – Ну и что же, вешаться теперь или, может, утопиться?

По данному поводу мобильник собственного мнения не имел, потому и не ответил. Маша зачем-то протёрла ладонью смартфон, размазав жирный след и ничего, конечно, не добилась: не помогло протирание – связь, пропавшая ещё с полчаса назад, до сих пор не появилась. Такое положение вещей озадачивало и никак не желало соотноситься с мировыми реалиями. Ведь очевидцы утверждали, будто мобильная связь теперь не только в Антарктике существует, но даже и в столичном метро.

– Поле, русское по-оле… – пробормотала госпожа Мельге, бездумно тыча в мониторчик.

– Да не, милая, – протянуло откуда-то из-за багажника так неожиданно, что Мария едва из салона не выпала, пришлось хвататься за гнусно скрипнувшую дверцу, – и не старайси, не дозвонисси. Не летают оне тута.

– Кто не летает? – уточнила Маша, высовываясь из машины чуть не по пояс.

Правда, с перепугу тон взяла неправильный. Так обычно госпожа Мельге интересовалась у подчинённых, почему французы, которые во вторник должны были отправиться осматривать красоты Суздаля, до сих пор торчат в Ярославле, а на дворе, между прочим, уже среда. Да и от Ярославля до Суздаля ещё доехать надо и всё на перекладных, дай Бог здоровья и счастья французам, увлечённым памятниками русского зодчества.

– Да спутники ваши, – охотно пояснили из-за багажника или, может, даже из-под багажника. – Потому и телефоны не звонят.

– Понятно, – согласилась Мария. И что тут не понятного на самом-то деле: спутники не летают, потому телефоны не звонят – всё же ясно. – А вы где?

– Да тута я, – захихикало за машиной мелко, дробно и Маша, наконец-то, на самом деле увидела говорившую.

Как она женщину раньше не заметила, было не слишком ясно. Старушка, конечно, маленькой оказалась, субтильной такой, но всё же повыше капота. Может, пряталась, присела? Ну кто знает, какие там прихоти маразм родить может? А так бабка как бабка, классическая: не по погоде тёплая кофта, из-под которой растянутый ворот мужской футболки виднелся, мятая юбка, на голове чистенький платок в мелкий цветочек.

Таких иностранцы «babushka» зовут.

– Экая ты, девка, непонятливая, – снова хихикнула старуха. Машу отчего-то аж передёрнула, уж очень противной вдруг бабка показалась. – А туда ж, цаца!

– Вы не подскажите, как мне до Мухлово доехать? – всё тем же специальным тоном поинтересовалась Мария Архиповна.

Что ей бабки неразъяснённые? Не теми ещё страхами пугана госпожа Мельге!

– Почему не подскажу, чё мне? – удивилась карга. Провела ладонью по лбу, морщинистому, как печёное яблоко, будто выбившиеся волосы под платок убрала, хотя никаких её волос Маша вообще не видела. – Ты, девонька, ехай всё вперёд да вперёд, а до Мухлоньки-то докатишь, забирай вправо, потому как по мосткам твоя тележина не проедет, надоть до моста переть. Ну а за мостом в самый раз Мухлово наше и будет.

– Спасибо, – сухо поблагодарила Мария и добавила из чистой вежливости. – Может, вас подвезти?

– А зачем меня довозить? – опять захихикала старушка-веселушка. – Ноги две и обе ходют, сама добреду, напрямки-то быстрее тебя добегу, милая. Енто ты куда не туда не забреди сослепу. Тута тебе не Ма-асква-столица.

– Это точно, – с очевидным Мария спорить не привыкла. А то, что тут не Москва-столица было видно невооружённым глазом. Да что там! Даже и слепому понятно: окрестностям сказочного Мухлово до красот Красной площади, как до Луны рукой. Пожалуй, местные поля даже с Северным Бутово ни в какое сравнение не шли. – Благодарю вас.

– А чего ж тут благодарить? – озадачилась бабка. – Кабы труд какой.

– Есть такое слово «вежливость», – сообщила Маша, захлопывая крепостные ворота трудолюбивой «японочки».

Пожалуй, именно сейчас настало время вспомнить наставления Вероники Германовны и, наконец, начать им следовать. А старшая Мельге не раз повторяла: «Чем ниже социальный статус собеседника, тем вежливее должно быть тебе. Только так и стоит поступать истинно интеллигентному человеку».

***

Конечно, сердечная подруга Ирина предупреждала, что дом в Мухлове на особняк не тянет, но Маша не знала, насколько он «не тянет», да и представлять не очень-то трудилась. Вообще, она ожидала увидеть некую смутную заимку, которая представлялась срубом, сложенным из крепких, поросших мхом брёвен под низко нахлобученной крышей. Ну и с завалинкой, конечно, чем бы эта завалинка не была. Стоять же заимка должна непременно на холме, на опушке, а за ней тёмный васнецовский лес стеной.

Лес отсутствовал. Точнее, виднелось что-то на него похожее, но довольно далеко и не поймёшь, ельник это или вовсе березняк. А прямо тут и сейчас имелась улица имени Ленинского комсомола. Мария понятия не имела, бывал ли комсомол каким-нибудь другим, не ленинским, но название казалось диким. Да и заборчики, унылым штакетником тянущиеся вдоль пыльной, даже пушистой от пыли дороги, цивилизованными не выглядели. И курицы – всамделишние, живые и не слишком привлекательные – лениво копающиеся под этими самыми заборами, тоже. А уж собака, валяющаяся в тени густо перевешивающихся через изгородь цветов, и вовсе мерещилась опасной. Не в смысле «вот-вот набросится» – когда машина подъехала, псина только ухо приподняла, а глаза открывать не стала, – но уж какой-то слишком убогой и грязной выглядела животина.

Впрочем, всё это богатство явно принадлежало соседям, а до них, как известно, по-настоящему воспитанному человека дела нет. Владения же, всучённые Марии Архиповне зловредной Ириной, смотрелись поприличнее, но приличия эти относились к какому-то другому, параллельному миру. Забор, да не штакетник, а эдакий тын из серых от старости, но плотно пригнанных досок. Ржавые железные ворота, украшенные ещё более ржавыми, сваренными из ребристых прутьев кружевцами и намалёванной масляной краской надписью «д. 9». А за ними сосны, ёлки и дорожка, выложенная вросшим в землю, потрескавшимся, но жёлтым – жёлтым! – кирпичом. Самого же дома не видно, только крыша за ветками торчала.

Маша вздохнула, покосилась на впавший в летаргию навигатор и вздохнула ещё раз. Больше всего госпоже Мельге хотелось развернуть колымагу и немедленно отправиться назад. Проблема в том, что никакого «назад» у Марии Архиповны не было, некуда возвращаться. Да и с будущим не всё ясно, неопределённое оно. Оставалось только «здесь» и «сейчас», каким бы диким и некомфортным это не казалось.

Мария потянулась, попыталась подцепить крышку бардачка ногтями. Подлая крышка не открылась, а отвалилась, повиснув дохлым языком. И солидная, прям-таки средневековая связка ключей, нанизанная на липкий от грязи шнурок, вывалилась на коврик, конечно тут же скользнув под пассажирское сидение.

– О, Господи, – простонала Маша, покачав горячий подголовник кресла ладонью, – за что мне вот это всё, а?

Ответа, понятно, не последовало, и ключи не устыдились, не вылезли обратно. Пришлось крючиться, неприлично выставив зад в распахнутую дверцу и до боли вжимаясь рёбрами в баранку руля, лезть под сидение, шарить вслепую по грязному, будто песком посыпанному полу.

– Эй, тама! – рявкнуло сверху и сзади. – Закипела, что ль, тудыть тебе в качель?

– Нет ещё, – пропыхтела Мария, кончиками пальцев, наконец, нащупав что-то металлическое, – но до этого уже недалеко.

– А? Не слышу тя. Иль тебе чо, плохо, что ль?

– Мне хорошо, – процедила Маша, выпрямляясь, крепко сжимая в кулаке тяжёлые, никак не меньше килограмма, ключи. – Мне просто прекрасно!

Изображение, мелькнувший в зеркало заднего вида, так поразил, что Мария приподнялась, наклонила зеркальце, не поверив, что там, в отражении, показывают её саму.

От пристального разглядывания кошмар с ужасом никуда не исчезли, наоборот, детали стали видны: волосы – дыбом, по-настоящему дыбом, слипшиеся иголками дикобраза. Физиономия красная, распаренная, будто из бани, и щёки словно толще стали. Разрекламированная тушь, не боящаяся даже кислотного дождя, ровным слоем лежала под глазами, не менее устойчивая помада на подбородке. Милое льняное платьице напоминало грязную, а главное, тщательно пережёванную тряпку. И из его элегантного французского выреза кустодиевскими подушками выпирали русские груди – ещё более красные, чем физиономия, между прочим.

– Кошма-ар, – задумчиво протянула Мария, оценив собственную неотразимость. – Видел бы Павел…

– Так чего случилось-то, тудыть тебе в качель? – мужичок, маячивший возле капота, деловито подтянул выцветшие до серости «треники», по-заячьи дёрнув носом. – Подмогнуть или наоборот?

– Благодарю, у меня всё в порядке, – пробормотала Маша, пытаясь оттереть тушь со щёк.

– Так чего тада встала?

– Я сижу.

Тушь оттираться не пожелала.

– Иль ты чё, соседкой нашей будешь? – обрадовался собственной догадливости маргинал. – Блажной Кислициной внучка?

Кто такая Кислицина, Маша не знала, потому промолчала. Просто вылезла из машины – совсем неизящно, боком, подтягивая зад, как змея хвост. Захлопнула дверцу, едва не прищемив любопытному сизоватый в прожилках нос, и пошагала к ржавым воротам, проваливаясь танкетками босоножек в пыль.

– Ну дык я ж и говорю: блажной внучка! – возликовал мужичонка, рысью обогнал Марию и отобрал у неё ключи. Маша, такой наглости никак не ожидавшая, послушно пальцы разжала. – А я, стал быть, Михалыч вон с того дома, через забор мы соседствуем, тудыть тебе в качель. Погодь-ка, сам отопру, а то не сумеешь. Тут система тонкая, английская иль немецкая – не упомню. Главное ключик вот так провернуть и коленочкой нежненько ей подвздых поддать, – красавец в трениках на самом деле «поддал» коленом по железной створке, та отозвалась солидно, церковным колоколом. – На, владей!

– Спасибо, – холодно поблагодарила Мария Архиповна, принимая почему-то мокрые ключи.

– Чего спасибо-то? – ни с того ни с сего разобиделся мужичонка, – чай спасибо не булькает!

– Подождите секунду, я достану багаж и…

– Ну, тля! – сосед досадливо сплюнул в поникшую от жары траву. – Эк вас городских-то переколбасило, тудыть тебе в качель! Вали, говорю, в дом, да окошки открывай, чай с зимы стоит нетопленный, непросушенный. А чумоданы твои я сам сволоку.

– Я… – начала было Маша.

– Да чего ты тута раскорячилась, как корова стельная? – рявкнул мужик, вежливостью явно не обременённый. – Вот точно как моя Любка-покойница. Всё б только командовать, только б разъяснения разъяснять! Говорю, топай, значит топай! Раскомандовалась!

И мужик, недолго думая, пихнул госпожу Мельге в спину, побуждая к активным действиям, а сам деловито нырнул в машину, волоча с заднего сиденья чемодан. Стоило бы, наверное, возмутиться и окоротить зарвавшегося селянина, поставить на место. Но у Марии как-то разом силы кончились, вытекли, словно вода из ванной, ни капельки не осталось, даже язык будто чугуном налился. Поэтому она на самом деле просто развернулась и побрела к смутно темнеющему за ёлками и соснами дому. А жёлтая, так удивившая поначалу дорожка, примерещилась вдруг длиной и непреодолимой, как Китайская стена.

***

Дом действительно поражал.