Читаем Ураган онлайн бесплатно

Нежный стебелек колючки вздрогнул и приподнялся над склоном песчаного бархана. И в самом деле, гром, сотрясавший небо и землю, наводил ужас. Огненные ножницы молний стремительно кромсали тьму. На мгновение вселенная заливалась светом и тут же вновь погружалась во мрак. Хлынул ливень... А наутро уже сияло солнце, и травы пустыни, истосковавшиеся по воде, и только что проклюнувшаяся из песка верблюжья колючка начали набирать силу, наслаждаясь живительной влагой.

Вселенная пьянела от зеленой свежести трав, от аромата цветов и далеких звуков пастушьего ная[1], вплетавшихся в звонкое пение птиц и стрекотание насекомых. Пустыня просыпалась от зимней спячки. Уже можно было заметить следы живых существ, населяющих пески. Но разве увидишь их самих? Они прячутся от постороннего взора. Прошмыгнет изредка пугливая ящерица, и вновь никого. Лишь муравьи, стрекозы, золотые жуки, осы, бабочки с трепещущими нежными крылышками и кузнечики — только они даже в присутствии человека самозабвенно занимаются своими делами.

К полудню, когда все кругом накаляется и на землю льется сверху огненный зной, пустыня затихает: ни одной птицы в небе, попрятались жуки и стрекозы, не видно даже трудолюбивых муравьев.

Вечером жар начинает спадать, и пустыня вновь оживает. Вот около куста верблюжьей колючки замер, прислушиваясь к чему-то, ящеренок с острыми блестящими глазками. Замер на мгновение и исчез. Проползла змея, стараясь быть незаметной на фоне песка. Ведь стоит коршуну увидеть ее, как он камнем падает с неба, чтобы вонзить когти в добычу и унести с собой в высоту. Но она уже почувствовала опасность. Зашуршал песок — и нет змеи, будто и не было. Оторопевший хищник, растерянно хлопая крыльями, тяжело поднимается в поднебесье.

Но не всегда и весной жизнь в пустыне течет размеренно и безмятежно. Ветерок, только что ласкавший верхушки барханов, вдруг резко крепчает. Мелкий, словно просеянный сквозь сито песок носится в воздухе. Знойный ветер сжигает молодую поросль. Стебли колючки начинают блекнуть, желтеть. Где былая красота цветка? Чем отличается теперь колючка от обгорелой ветки? С каждым часом теряет силу растение, с каждым часом ему все труднее и труднее держаться корнями за песчаную почву. Под порывами ветра, стремящегося вырвать их из родной среды и унести с собой, дрожат и жалобно сетуют на судьбу молодые побеги. Но никто не слышит их жалоб. Все заглушает ветер, все подчиняет своей воле, все захлестывает своими потоками злой властелин пустыни. Он сдувает и сравнивает высоченные барханы, казавшиеся неприступными крепостями. По его воле пески начинают двигаться и вдруг несутся по пустыне, подобно реке. А ветер свирепеет, наливается яростью, превращается в ураган и, словно желая перевернуть вселенную, заводит такой дьявольский хохот, что кровь стынет в жилах.

Наконец, порыв ветра вырвал с корнями куст колючки. И помчался несчастный вместе с песком, не ведая куда и не зная, какие еще беды обрушатся на него. Но нет, оказывается, не только его постигло такое несчастье. Вот носится и еще куст с пожелтевшими вялыми иглами. Он обнялся с одним таким же кустом, затем с другим, и вскоре образовался большой плотный шар. Вместе с ураганом, все сокрушающим на своем пути, мчится он вперед, подпрыгивая, обминаясь от ударов об землю и твердея. И вскоре сам может протаранить почти любое препятствие, этот «черный дьявол» пустыни, как прозвали его люди.

А ураган не успокаивается. Как стая голодных волков, завывает он на всю пустыню, то устрашающе, то тоскливо, как верблюдица, потерявшая детеныша. Он кружит и взметает, ввинчивает в небеса столбы песка, которые втягивают в свою адскую воронку все встречающееся по пути. Едва удается «черному дьяволу» вырваться из плена одного смерча, как его подхватывает другой. В песчаных столбах кружатся не только шары верблюжьей колючки, но и суслики, в панике выбежавшие из своих порушенных нор, и змеи, и вараны, и вырванные с корнями стволы саксаула. Все это, обезумев, пляшет в вихре, поднимается смерчем под самое небо, мечется из конца в конец пустыни. Разве трудно смерчу подхватить и унести с собой хоть десяток «черных дьяволов», если он может легко вырвать с корнем деревья! В такие часы ни одно живое существо не отваживается по доброй воле высунуться из своего убежища.

И, словно бросая вызов разбушевавшейся природе, надвигающемуся урагану, молодая женщина в туго повязанном на голове платке и в сапогах, но в белом городском, насквозь пропыленном платье стояла на вершине холма; как полководец, разглядывающий поле боя, она наблюдала за этим разгулом стихии, за торжеством ветра, который, будто салютуя, выстреливал в небо столбы песка.

— Махидиль! Махидиль! — звал ее закутанный в пыльник человек, с трудом преодолевая порывы ветра и приближаясь к ней. — Здесь опасно... Пойдемте! Здесь опасно, я говорю!

Но Махидиль не трогалась с места.

— Прислушайтесь, Хашим-ака[2], прислушайтесь... Кто-то зовет на помощь... Слышите?

— Это ветер так жалобно завывает. Пойдемте скорее!

Махидиль, выросшей в Ташкенте и, кроме города и ближних кишлаков, расположенных в зеленой долине, ничего не видавшей и, конечно, не бывавшей никогда в пустыне, тем более в такой страшный час, все казалось чрезвычайно интересным.

Еще в самолете кто-то из пассажиров, разглядывая через иллюминатор облачное небо, предсказал скорую непогоду. Его прогноз оправдался. Когда они вышли из самолета на аэродроме Бухары, задул такой сильный ветер, что ветви деревьев неподалеку от посадочной полосы угрожающе затрещали. Пока Махидиль с главным инженером строительства Хашимом Балтаевым добирались на газике до Туябулака, ветер перешел в ураган. Вдруг мотор заглох, и машина остановилась, не доехав до кишлака. Хашим и шофер были встревожены не на шутку, но девушка, воспользовавшись случайной задержкой, не ведая, как грозна песчаная буря, не слушая предупреждений, подошла к краю холма.

— Назад! Назад! Перестаньте ребячиться! — стараясь перекричать свист ветра, твердил ей Хашим.

Но Махидиль не трогалась с места. Ей вновь послышался жалобный крик: «Помогите!.. Помоги...» Ветер уносил этот отчаянный призыв о помощи, и он таял вдали, словно льдинка, попавшая в огонь. Девушка прислушалась опять, но больше ничего не услышала. «И впрямь, наверное, ветер, — подумала она. — Разве услышишь человеческий голос среди этих взбесившихся песков пустыни?»

От этого, а может быть потому, что Хашим все продолжал тянуть ее за рукав, Махидиль рассерженно повернулась и сбежала вниз по склону.

— С бурей шутки плохи, — хмуро встретил их шофер, трогая исправленную им машину с места. — Играть с ней — все равно что совать голову в соломорезку. Особенно страшен «черный дьявол».

— «Черный дьявол»? — переспросила Махидиль.

— Вот именно, «черный дьявол», — повторил шофер. — Берегись, когда ветер гонит такой шар по пустыне. Он ударяет со страшной силой — хоть сам из травы, а тверже камня.

— Значит, на сей раз мы спаслись от смерти?

— Напрасно иронизируете, — буркнул Хашим, сидевший рядом с шофером.

Казалось, непогода закрутила надолго. Но на следующий день ветер неожиданно стих. Смерчи, носившиеся по пустыне, бессильно улеглись на землю, разложив свою добычу на песке, словно на дастархане[3]. Первыми налетели на угощение вороны и, каркая, принялись утолять голод. Все больше птиц собиралось тут. И хотя пищи было вдоволь и ссориться и драться из-за нее не имело смысла, шум и галдеж были такими, что привлекли внимание беркута, этого царя пустыни.

С достоинством опустившись на землю, он в два-три скачка достиг места трапезы. Здесь для него были приготовлены степные крысы, ежи, черепахи с расколотыми панцирями, суслики, змеи, ящерицы. Довольный столь разнообразным выбором, беркут гордо огляделся. Вороны притихли и отошли в сторону. Беркут принялся за еду. Но не успел он вонзить клюв в пищу, как его насторожили незнакомые звуки — какой-то скрежет, голоса, смех. Озлившись, беркут широко распластал крылья, взлетел и начал гневно кружиться над барханами.

Да, его царству действительно грозила опасность. В этих местах, где досель не ступала нога человека, появилась колонна грузовиков, бульдозеров, тягачей. Далеко разносились рокот моторов и веселые людские голоса.

«Откуда эти пришельцы? Что им здесь нужно?» С громким протестующим клекотом беркут взмыл в голубую высь.

— Приехали, — сказал шофер и, облегченно вздохнув, заглушил мотор.

Хашим Балтаев настоял, чтобы Махидиль остановилась под гостеприимным кровом его дома.

— Я друг вашего покойного брата, а моя жена, Махмуда, — ваша школьная подруга. Вам будет что вспомнить, о чем поговорить после хорошего, вкусного ужина, — улыбнулся Хашим и широким жестом распахнул дверцу машины.

И вот ветер беснуется уже за окном, и под его завывание квартира кажется особенно уютной, а ее обитатели — такими симпатичными и милыми. Давно заснули дети. Из соседней комнаты доносилось их посапывание. Хашим, намаявиись за день, сразу после ужина лег отдыхать. Подруги остались в столовой одни. Движок давно перестал тарахтеть, электричество погасло, и на столе мигала керосиновая лампа, заботливо зажженная матерью Хашима. Минутная стрелка уже не раз обошла циферблат, но беседе подруг, казалось, не будет конца.

— Ты очень похорошела, Диленька, — говорила Махмуда, обнимая гостью. — Совсем красавицей стала.

— Ну что ты, подруженька, — смущалась Махидиль. — Уж ты скажешь...

— Нет, нет, нет! — упорствовала та. — Ты стала представительной, уверенной в себе, смело смотришь на людей. Это тебя очень красит... Вот у меня — иное дело. Дети, муж, дом, семья... От этого не похорошеешь, не помолодеешь... Видишь, сколько у меня морщин? Все от забот... Где наша молодость?.. Помнишь, как мы резвились? — Махмуда вздохнула.

— Тебе ли сетовать на судьбу? И дети у тебя здоровы, и муж хороший. И вовсе ты не изменилась, разве чуточку пополнела, но выглядишь лучше прежнего. Семейная жизнь пошла тебе на пользу, — говорила Махидиль, успокаивая подругу.

Махмуда отвернулась и дрожащими пальцами принялась катать по столу хлебный шарик.

Они учились в одном классе, но вскоре после окончания школы Махмуда начала избегать подругу. Спустя некоторое время Махидиль поняла причину этого охлаждения. Тут был замешан Хашим.

...Однажды в магазине, куда она зашла за покупками, к ней обратился молодой человек.

— Не узнаете? — улыбнулся он. — А я вас сразу узнал. Вы Махидиль, не так ли? Я помню вас еще маленькой, а теперь вот как вытянулись, похорошели, стали настоящей красавицей...

Махидиль покраснела от смущения и хотела прошмыгнуть в дверь, но молодой человек преградил ей дорогу.

— Неужели вы меня не помните? А ведь я часто бывал в вашем доме. В каком классе вы сейчас учитесь?

— Кончаю десятый.

— Куда собираетесь поступать после школы?

— Не знаю, еще не решила...

— Поедете, конечно, в Москву или в Ленинград? Такая уж теперь мода. Кого ни спроси — все рвутся туда.

— Простите, но мне пора, — извинилась Махидиль, стремясь поскорее уйти от навязчивого незнакомца.

— Передайте привет домашним.

— От кого?

— От Хашима. Хашима Балтаева. Я друг вашего брата Камиля.

При упоминании о брате Махидиль просияла.

— Приходите, будем рады, — улыбнувшись, пригласила она, впервые посмотрев собеседнику в глаза.

Хашим Балтаев стал частым посетителем их дома. Уже на следующий день после встречи в магазине, вернувшись из школы, Махидиль увидела его беседующим с Камилем. Молодые люди в разговоре часто упоминали ее имя. Когда девушка вошла в комнату, приятели смущенно умолкли...

После окончания школы возник вопрос, куда идти учиться дальше, кем быть. Всем другим профессиям Махидиль предпочитала профессию брата-геолога, которому во всем хотела подражать, но мать не позволяла ей даже думать об этом. «Доченька наша будет врачом, знаменитым врачом! Разве есть более благородное дело на свете?!» Махидиль оставалось только вздыхать. Камиль молчал, хотя сестра с надеждой поглядывала на. него. Однажды на правах друга дома вмешался Хашим.

— Я советую учиться на инженера-ирригатора.

— Почему именно на инженера-ирригатора?

— Потому что у вас в семье есть уже один геолог. А интереснее и почетнее профессии ирригатора нет на свете. Представьте себе — бесплодная земля, иссушенная солнцем пустыня с высокими-высокими барханами, и вы даете ей жизнь, проводите полноводные каналы... На месте пустыни возникает цветущий край, прямо глазам не верить. И люди благодарят вас. Вообще, где ни ступает нога ирригатора — туда приходит счастье.

Махидиль пожала плечами и взглянула на брата. Слово старшего брата всегда было законом для Махидиль. Хашим перехватил ее взгляд:

— Уверен, что Камильджан[4] одобрит это. Не так ли, Камиль?

— Да, действительно, почему бы тебе не пойти учиться в ирригационный институт, сестричка?

— Вы этого хотите?

— Что ж, быть инженером-ирригатором не так уж плохо, — отозвался Камиль. Он был твердо убежден, что геолог не женская профессия.

Как ни странно, но Хашима поддержала и мать Махидиль.

— Значит, договорились, — радостно резюмировал Хашим. — Поступаете в наш институт. Конкурса не бойтесь. И в приемной комиссии, и в деканате у меня есть свои люди. А ректор — лучший друг моего брата. Я все беру на себя.

Махидиль было непонятно и неприятно такое рвение Хашима. Вдруг ее осенила неожиданная догадка, и девушка вздрогнула. «Нет, нет! Не дай бог! Он мне совсем не нравится».

Она украдкой посмотрела на Хашима. Что в нем хорошего? Выражение лица какое-то жесткое, неприятное, а глаза, даже когда улыбается, остаются холодными и пустыми. То ли дело ее брат, Камильджан! И лицом привлекателен, и душой красив, слова непродуманного не вымолвит, никого никогда не обидит... Нет, нет... Тот, кого она выберет, кому отдаст свое сердце, должен быть похож на Камиля... Словом, Махидиль казалось, что нет на всем свете человека лучше ее брата.

Когда приспело время, она поступила в ирригационный институт. Училась хорошо. Ведь и Камильджан пожелал, чтобы она стала инженером... Но случилось так, что брату не суждено было радоваться успехам сестры. Большое горе пришло в дом. Во время экспедиции в высокогорный район Камильджан погиб, сорвавшись со скалы.

Как передать словами состояние несчастной матери, когда до нее дошла страшная весть? Как передать горе Махидиль? Друзья и соседи, пришедшие на похороны, не могли сдержать слез при виде того, как они убивались.

Хашима на похоронах почему-то не было. Не появлялся он и во все дни траура. Месяц спустя, возвращаясь домой, Махидиль встретила его на улице. Он остановил ее словами сочувствия. Но Махидиль не желала отвечать и хотела пройти мимо. Она не могла простить ему того, что после смерти Камильджана он ни разу не появился у них, не посочувствовал их горю.

— Обождите, Махидильхон, — взмолился Хашим. — Я должен объясниться с вами...