Читаем Untitled онлайн бесплатно

Мы чаруемся и чураемся. Там чаруясь, здесь чураясь. То чурахарь, то чарахарь. Здесь чуриль, там чариль. Из чурыни взор чарыни.

Есть чуравель, есть чаравель.

Чарари! Чурари!

Чурель! Чарель! Чареса и чуреса. И чурайся, и чаруйся.

Я славлю лёт его насилий,

Тех крыл, что в даль меня носили, Свод синезначимой свободы, Под круги солнечных ободий, Туда, под самый-самый верх, Где вечно песен белый стерх.

Вечер. Тени.

Сени. Лени.

Мы сидели, вечер пья.

В каждом глазе — бег оленя,

В каждом взоре — лёт копья.

И когда на закате кипела вселенская ярь, Из лавчонки вылетел мальчонка, Провожаемый возгласом: «Жарь!» И скорее справа, чем правый,

Я был более слово, чем слева.

Стенал я, любил я, своей называл

Ту, чья невинность в сказку вошла, Ту, что о мне лишь цвела и жила И счастью нас отдала <...>

Но Крысолов верховный «крыса» вскрикнул И кинулся, лаем длившись, за «крысой» — И вот уже в липах небога,

И зыбятся свечи у гроба.

Бобэоби пелись губы,

Вээоми пелись взоры,

Пиээо пелись брови,

Лиэээй пелся облик,

Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.

Так на холсте каких-то соответствий Вне протяжения жило Лицо.

Могилы вольности — Каргебиль и Гуниб

Были соразделителями со мной единых зрелищ, И, за столом присутствуя, они б

Мне не воскликнули б: «Что, что, товарищ, мелешь?»

Боец, боровшийся, не поборов чуму,

Пал около дороги круторогий бык,

Чтобы невопрошающих — к чему?

Узнать дух с радостью владык.

Когда наших коней то бег, то рысь вспугнули их, Чару рассеянно-гордых орлов,

Ветер, неосязуемый для нас и тих, Вздымал их царственно на гордый лов.

Вселенной повинуяся указу, Вздымался гор ряд долгий.

И путешествовал по Кавказу, И думал о далекой Волге.

Конь, закинув резво шею, Скакал по легкой складке бездны.

С ужасом, в борьбе невольной хорошея,

Я думал, что заниматься числами над бездною полезно. Невольно числа и слагал,

Как бы возвратясь ко дням творенья, И вычислил, когда последний галл Умрет, не получив удовлетворенья. Далёко в пропасти шумит река, К ней бело-красные просыпались мела, Я думал о природе, что дика И страшной прелестью мила.

Я думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей Похожа на один божественно звучащий стих, И в это время воздух освободился от цепей И смолк, погас и стих.

И вдруг на веселой площадке,

Которая, на городскую торговку цветами похожа, Зная, как городские люди к цвету падки, Весело предлагала цвет свой прохожим, —

Увидел я камень, камню подобный, под коим пророк Похоронен; скошен он над плитой и увенчан чалмой.

И мощи старинной раковины, изогнуты в козлиный рог, На камне выступали; казалось, образ бога камень увенчал мой.

Среди гольцов, на одинокой поляне,

Где дикий жертвенник дикому богу готов, Я как бы присутствовал на моляне Священному камню священных цветов. Свершался предо мной таинственный обряд. Склоняли голову цветы, Закат был пламенем объят,

С раздумьем вечером свиты...

Какой, какой тысячекост,

Грознокрылат, полуморской,

Над морем островом подъемлет хвост, Полунеземной объят тоской?

Тогда живая и быстроглазая ракушка была его свидетель, Ныне — уже умерший, но, как и раньше, зоркий камень, Цветы обступили его, как учителя дети, Его — взиравшего веками.

И ныне он, как с новгородичами, беседует о водяном И, как Садко, берет на руки ветхогусли —

Теперь, когда Кавказом, моря ощеренным дном, В нем жизни сны давно потускли.

Так, среди «Записки кушетки» и «Нежный Иосиф», «Подвиги Александрам» ваяете чудесными руками — Как среди цветов колосьев

С рогом чудесным виден камень.

То было более чем случай:

Цветы молилися, казалось, пред времен давно прошедших слом

О доле нежной, о доле лучшей:

Луга топтались их ослом.

Здесь лег войною меч Искандров,

Здесь юноша загнал народы в медь, Здесь истребил победителя леса ндрав И уловил народы в сеть.

Там, где жили свиристели,

Где качались тихо ели, Пролетели, улетели Стая легких времирей.

Где шумели тихо ели,

Где поюны крик пропели, Пролетели, улетели Стая легких времирей.

В беспорядке диком теней, Где, как морок старых дней, Закружились, зазвенели Стая легких времирей.

Стая легких времирей!

Ты поюнна и вабна,

Душу ты пьянишь, как струны, В сердце входишь, как волна!

Ну же, звонкие поюны, Славу легких времирей!

И я свирел в свою свирель, И мир хотел в свою хотель.

Мне послушные свивались звезды в плавный кружеток. И свирел в свою свирель, выполняя мира рок.

Огнивом-сечивом высек я мир, И зыбку-улыбку к устам я поднес, И куревом-маревом дол озарил, И сладкую дымность о бывшем вознес.

Мне спойте про девушек чистых, Сих спорщиц с черемухой-деревом, Про юношей стройно-плечистых: Есть среди вас они — знаю и верю вам.

Мизинич, миг,

Скользнув средь двух часов, Мне создал поцелуйный лик, И крик страстей, и звон оков. Его, лаская, отпустил, О нем я память сохранил, О мальчике кудрявом.

И в час работ,

И в час забавы

О нем я нежно вспоминаю

И, ласкою отменной провожая, Зову, прошу:

«Будь гостем дорогим!»

Кому сказатеньки,

Как важно жила барынька?

Нет, не важная барыня,

А, так сказать, лягушечка: Толста, низка и в сарафане, И дружбу вела большевитую С сосновыми князьями.

И зеркальные топила Обозначили следы, Где она весной ступила, Дева ветреной воды.

Крылышкуя золотописьмом Тончайших жил,

Кузнечик в кузов пуза уложил Прибрежных много трав и вер.

«Пинь, пинь, пинь!» — тарарахнул зинзивер.

О,лебедиво!

О, озари!

Чудовище — жилец вершин

С ужасным задом —

Схватило несшую кувшин

С прелестным взглядом.

Она качалась, точно плод,

В ветвях косматых рук.

Чудовище, урод,

Довольно, тешит свой досуг.

Я нахожу, что очаровательная погода,

И я прошу милую ручку

Изящно переставить ударение,

Чтобы было так: смерть с кузовком идет по года.

Вон там на дорожке белый встал и стоит виденнега!

Вечер ли? Дерево ль? Прихоть моя?

Ах, позвольте мне это слово в виде неги!

К нему я подхожу с шагом изящным и отменным.

И, кланяясь, зову: если вы не отрицаете значения любви чар,

То я зову вас на вечер.

Там будут барышни и панны, А стаканы в руках будут пенны. Ловя руками тучку,

Ветер получает удар ея, и не я, А согласно махнувшие в глазах светляки Мне говорят, что сношенья с загробным миром легки.

Вы помните о городе, обиженном в чуде, Чей звук так мило нежит слух

И взятый из языка старинной чуди.

Зовет увидеть вас пастух

С свирелью сельской (есть много неги в сельском имени), Молочный скот с обильным выменем,

Немного робкий перейти реку, журчащий брод. Все это нам передал в названьи чужой народ.

Пастух с свирелью из березовой коры Ныне замолк за грохотом иной поры.

Где раньше возглас раздавался мальчишески-прекрасных труб,

Там ныне выси застит дыма смольный чуб. Где отражался в водах отсвет коровьих ног, Над рекой там перекинут моста железный полувенок.

Раздору, плахам — вчера и нынче — город ясли.

В нем дружбы пепел и зола, истлев, погасли.

Когда-то, понурив голову, стрелец безмолвно

шествовал за плахой.

Не о нем ли в толпе многоголосой девичий голос заплакал?

В прежних сил закат,

К работе призван кат.

А впрочем, все страшней и проще:

С плодами тел казенных на полях не вырастают рощи.

Казнь отведена в глубь тайного двора —

Здесь на нее взирает детвора.

Когда толпа шумит и веселится, Передо мной всегда казненных лица. Так и теперь: на небе ясном тучка — Я помню о тебе, боярин непокорный Кучка!

В тебе, любимый город, Старушки что-то есть.

Уселась на свой короб

И думает поесть.

Косынкой замахнулась — косынка не простая: От и до края летит птиц черная стая.

Я не знаю, Земля кружится или нет, Это зависит, уложится ли в строчку слово.

Я не знаю, были ли мо<ими> бабушкой и дедом Обезьяны, т<ак> к<ак> я не знаю, хочется ли мне сладкого или кислого.

Но я знаю, что я хочу кипеть и хочу, чтобы солнце И жилу моей руки соединила общая дрожь.

Но я хочу, чтобы луч звезды целовал луч моего глаза, Как олень оленя (о, их прекрасные глаза!).

Но я хочу, чтобы, когда я трепещу, общий трепет приобщился вселенной.

И я хочу верить, что есть что-то, что остается,

Когда косу любимой девушки заменить, напр<имер>, временем.

Я хочу вынести за скобки общего множителя, соединяющего меня,

Солнце, небо, жемчужную пыль.

Были наполнены звуком трущобы,

Лес и звенел и стонал,

Чтобы

Зверя охотник копьем доконал.

Олень, олень, зачем он тяжко

В рогах глагол любви несет?

Стрелы вспорхнула медь на ляжку, И не ошибочен расчет.

Сейчас он сломит ноги оземь И смерть увидит прозорливо, И кони скажут говорливо: «Нет, не напрасно стройных возим». Напрасно прелестью движений И красотой немного девьего лица Избегнуть ты стремился поражений, Копьем искавших беглеца. Все ближе конское дыханье И ниже рог твоих висенье, И чаще лука трепыханье, Оленю нету, нет спасенья.

Но вдруг у него показались грива И острый львиный коготь, И беззаботно и игриво Он показал искусство трогать. Без несогласья и без крика Они легли в свои гробы, Он же стоял с осанкою владыки — Были созерцаемы поникшие рабы.

Мои глаза бредут, как осень,

По лиц чужим полям,

Но я хочу сказать вам — мира осям: «Не позволям».

Хотел бы шляхтичем на сейме, Руку положив на рукоятку сабли,

Тому, отсвет желаний чей мы, Крикнуть, чтоб узы воль ослабли. Так ясновельможный пан Сапега, В гневе изумленном возрастая, Видит, как на плечо белее снега Меха надеты горностая.

И падает, шатаясь, пан На обагренный свой жупан...

Когда над полем зеленеет Стеклянный вечер, след зари, И небо, бледное вдали, Вблизи задумчиво синеет, Когда широкая зола Угасшего кострища

Над входом в звездное кладбище Огня ворота возвела, — Тогда на белую свечу, Мчась по текучему лучу, Летит без воли мотылек.

Он грудью пламени коснется, В волне огнистой окунется, Гляди, гляди, и мертвый лег.

Снежно-могучая краса С красивым сном широких глаз, Твоя полночная коса Предстала мне в безумный час. Как обольстителен и черен Сплетенный радостью венок, Его оставил, верно, ворон, В полете долгом одинок.

И стана белый этот снег

Не для того ли строго пышен, Чтоб человеку человек

Был звук миров, был песнью слышен.

Ты высокомерно улыбнулась На робкий приступ слов осады, И ты пошла, не оглянулась, Полна задумчивой досады.

Да! Дерзко королеву просить склонить Блеск гордых губ.

Теперь я встретился. Угодно изменить Судьбе тебя: ты изучала старый труп.

Зеленый леший — бух лесиный Точил свирель,

Качались дикие осины, Стенала благостная ель.

Лесным пахучим медом

Помазал кончик дня

И, руку протянув, мне лед дал, Обманывая меня.

И глаз его — тоски сосулек —

Я не выносил упорный взгляд:

В них что-то просит, что-то сулит

В упор представшего меня.

Вздымались руки-грабли,

Качалася кудель

И тела стан в морщинах дряблый, И синяя видель.

Я был ненароком, спеша,

Мои млады лета,

И, хитро подмигнув, лешак Толкнул меня: «Туда?»

Когда умирают кони — дышат,

Когда умирают травы — сохнут, Когда умирают солнца — они гаснут, Когда умирают люди — поют песни. Когда рога оленя подымаются над зеленью, Они кажутся засохшее дерево.

Когда сердце н<о>чери обнажено в словах, Бают: он безумен.

Птица, стремясь ввысь, Летит к небу,

Панна, стремясь ввысь, Носит высокие каблуки. Когда у меня нет обуви, Я иду на рынок и покупаю ее. Когда у кого-нибудь нет носу, Он покупает воску.

Когда у народа нет души, Он идет к соседнему

И за плату приобретает ее — Он, лишенный души!..

Гонимый — кем, почем я знаю?

Вопросом: поцелуев в жизни сколько? Румынкой, дочерью Дуная,

Иль песнью лет про прелесть польки, —

Бегу в леса, ущелья, пропасти И там живу сквозь птичий гам. Как снежный сноп, сияют лопасти Крыла, сверкавшего врагам. Судеб виднеются колеса С ужасным сонным людям свистом. И я, как камень неба, несся Путем не нашим и огнистым. Люди изумленно изменяли лица, Когда я падал у зари.