Читаем Unknown онлайн бесплатно

Н аат а .ш иияя.

Мееищаажш нова

Мееищаажш нова

к|

к|

рассказы!

Мещанинова Наталия Викторовна

М 56

М 56

Рассказы. — СПб.: Сеанс, 2017. — 128 с., ил.

Наталия

Наталия

Мещанинова — кинематографист, автор сценариев к фильмам «Еще один год» Оксаны Бычковой и «Аритмия» Бориса Хлебникова. В 2014-м Меща­нинова дебютировала как режиссер с фильмом «Комбинат „Надежда“». Эта книга — ее литературный де­бют. Проза Мещаниновой — ярост­ная и нежная, прямая и личная, ви­димая и ощутимая.

I5ВN 978-5-905669-33-0

© Мещанинова Н. В. © «Сеанс», 2017 (состав, макет)

содержание

страхи 4

литературный эксгибиционизм 20 секреты 38

гены 54

желание 80

ма 110

5!

X ей а н о

С самого раннего детства почти все мои стра­хи были связаны с матерью. То ли от того, что она была «сердечни- ца» (врожденный порок сердца), то ли от того, что в детстве лет до ше­сти я ни разу не видела свою мать счастливой, а только в истерике... Короче, с самых молочных зубов я больше всего боялась, что она ум­рет. Ее собьет машина. Да, она бу-

дет возвращаться с работы и ее со­бьет машина. Уже сбила. Я смотрю в окно, сидя по-лягушачьи на подо­коннике, — она не идет с работы. Вот приехал автобус, вот все идут муравьиной цепочкой от остановки по домам. А мама не идет. Ее точно сбила машина! Или нет. Она выпадет из окна. Просто будет вешать белье или мыть окно и не удержит равно­весия. Выпадет. Пятый этаж, трудно выжить, выпав из окна. Или нет. Она умрет от инфаркта. Один инфаркт уже у нее был. Второй не пережить. А если что-нибудь случится со мной? Она умрет от горя. Или от инфаркта, который будет от горя.

Мать нельзя было волновать — я это быстро усвоила. Поэтому я с пеле­нок научилась искусно врать. Это не избавляло мать от волнений, но соз­давало иллюзию того, что я ее бере­гу, и мой страх за ее жизнь немного отступал. Для матери у меня всегда было все хорошо — я училась на пятерки, посещала кружки, писала стихи, убирала в комнате игрушки. Страх расстроить мать был сильнее правды, сильнее эгоизма. Страх по­терять мать был парализующим.

Еще я очень боялась войны. Не знаю, откуда это взялось, меня войной ни­кто не пугал, и хотя дедушка был ра­нен на войне, он ни разу не растре­вожил мое воображение рассказом о боях. И кино про войну я не смо­трела — мне была невыносима даже мысль об этом. Думаю, что страх во­йны пришел из сна. Он повторялся, почти всегда один и тот же — я муж­чина, воин, я мчусь через поле к лесу. За мной летит немецкий вертолет, я чувствую спиной, что автоматная очередь, бегущая по мокрой траве, сейчас настигнет меня. Так и про­исходит — меня прошивает огром­ными пулями и мне адски больно. Я слышу торжествующую немецкую речь. Дальше я умираю. Потом про­сыпаюсь, но не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, закричать тоже не могу, лежу мертвым бревном и ду­маю: вот теперь, когда меня убили на войне, моя мать точно помрет от горя. Сны про войну, шелестя как та­раканы, переползали из ночи в ночь. Они чередовались со снами, где мать падала со скалы и с глухим стуком разбивалась о камни.

Подружка сказала — надо написать свой страх на бумажке, как будто это уже случилось, но обязательно шифровкой, и тогда страх пройдет. Я где-то вычитала шифр: пишешь алфавит сперва сверху вниз, потом напротив его же — снизу вверх. По­лучается такой шифр: А-Я, Б-Ю, В-Э и так далее. Написала этим шифром: Фяфя стсяхя сты фязчун (мама попа­ла под машину). И положила куда-то на полку. Мать нашла, подумала, что я опять лунатила, понесла жен­щинам на работу показать, что вот, я лунатик, пишу во сне всякую хер­ню. Женщины поудивлялись и бу­мажку затерли. А потом мама, спу­стя несколько лет, и вправду попала под машину и еле выжила. Мы, все, кто ее знал, литрами сдавали кровь. Я настаивала, чтобы у меня брали больше крови, больше! Приходила каждую неделю в станцию перели­вания крови, меня выгоняли, потому что нельзя часто сдавать кровь. Мать долго находилась между жизнью и смертью, я жила в ее больничной палате. Когда она особенно тихо спала, я с ужасом смотрела на ее живот. Нет, фух, он еле-видно при­поднимается, она дышит, она жива. Я во всем винила себя. Зачем было писать это, да еще и шифром? Мне казалось, что это подействовало, как заклинание. Что напишешь — то сбывается. Эта теория подтверди­лась неоднократно, но была сама по себе не сильно доказательная, ни­кто не верил мне, что нельзя писать плохого — сбудется.

Но это все потом, а тогда, в детстве страх маминой смерти был необо­снованным, где-то внутри меня уже существовала эта потеря, стоило о ней подумать, как она отзывалась тягучей болью. Я никогда не гово­рила маме об этом.

Но было много и реальных стра­хов! Плохие компании. Плохие кучки прыщавых подростков перед школой, грязные, воняющие таба­ком руки тянутся к твоей позапро­шлогодней, но чистенькой юбочке. Приходилось выжидать на дороге и идти рядом с кем-то из учителей. «Здрааааасьте, Инна Александров­на! А я с вами! Ага! Все хорошо! Вы­учила уроки, как же!»

Весь класс — одна сплошная плохая компания. Девочка мастурбирует на уроках литературы, краснеет лицом. Все, кроме учительницы, понимают, чем она занимается. После урока, в подсобке, что только не творили с этой девочкой. Она от стыда не кричала, а только пыхтела. Страшно, страшно, надо выйти вон из класса, в коридор, на перемену, пусть там отхватишь от кого-то из старших по заднице или по самолюбию, но только не слышать из подсобки эту возню с этой девочкой, эти сдавлен­ные смешки, это странное повизги­вание. Почему учителя ничего не замечают? Почему после звонка они сомнамбулически стекаются в учи­тельскую? Почему разрешают им пыхтеть в подсобках?

Мама, я не пойду сегодня в школу. Мама, нога. Нога болит очень. Не надо к врачу, это ревматизм (от­куда взяла этот ревматизм?) Мать почему-то верила. Верила любой моей, даже самой нелепой лжи!

Вечер. Мать кричит из коридора: На­таша! К тебе пришли! Я вижу через ее спину в проеме двери ЕГО, само­го плохого из самых плохих, я хожу через его пролет каждый день, он со второго этажа. Я пробегаю мимо его двери стрелой, и мне всегда кажется, что он смотрит в глазок и усмехает­ся самой дрянной и испорченной из своих ухмылок.

МАТЬ! Как ты не видишь — ведь он из плохой компании! Мать! За­чем зовешь ты меня к нему! Зачем не сказала ему, что меня нет? Нет и не будет. Зачем не хватаешь его за ухо и не грозишь ему расправой, а вместо этого зовешь меня таким приветливым голосом, будто это пришел мой лучший друг делать оригами??? Выхожу. Он облапал гла­зами и почему-то пнул ногой между моих ног. Как бы под яйца, если бы они у меня были. «Завтра прине­сешь мне деньги. Сколько есть. Или я прыгну на тебя с дерева».

Он прыгал на меня с дерева регуляр­но, потому что денег у меня не было. Их там в плохих компаниях обучали, что ли, с деревьев прыгать, не знаю. Я собрала вещи и кое-что из съест­ного и пошла по рельсам. В Москву. Выяснив предварительно, что идти надо на север. Но так как я пробол­талась одной из подружек о своем походе, то меня под вечер свернули. Мама заламывала руки. Я поняла, что не сберегла ее покой, мысли о Мо­скве были недопустимой роскошью. Нужно было как-то выживать здесь. Нужно было самой стать плохой ком­панией. Потому что хороших ком­паний в нашем поселке не было, им даже неоткуда было взяться. Все ком­пании были плохие, плохие, отврати­тельные и очень опасные. Опасные игры в лесополосе вдоль железной дороги. Что только не происходило в этой лесополосе, наполненной тре­лями соловьев и цветением акации. В пять лет — привязать девочек к дереву и хлестать крапивой, пока они не изойдутся в истерике, пока не покраснеет все их тело. Потом надо врать матери, что упала в кра­пиву случайно.

В десять — ложиться на шпалы между рельсами и ждать приближа­ющегося поезда, который должен проехать над тобой, а ты должен не обосраться. Заставили всей компа­нией лечь так одного мальчика — он пролежал. Потом его мать отвез­ла в город, жить к бабушке, навсегда. Больше мы его не видели. Видимо, мальчик все же обосрался и плохо умел врать. Мальчик был достоин презрения, мы о нем не вспоминали. Я старалась не вспоминать о нем от стыда, но обосравшийся мальчик не давал покоя. Хотелось получить от него письмо. Хотелось, чтобы он написал мне что-то вроде — «я не обосрался, живу с бабушкой, потому что она при смерти и за ней нужен уход. После того, как я пролежал под поездом, я многое понял и стал мужчиной. Передавай привет всем нашим...» и т. д. Но конечно, ника­ких писем он не слал. И отправили его к бабушке подальше от плохой компании. У меня вот такой бабуш­ки не было. Она была, но отправить меня к ней было нельзя — бабушке казалось, что я слишком много жру, и к тому же она плохо переносила внуков.

Вообще, искать защиты у взрослых было гиблым делом. Им тоже верить было никак нельзя. Я на этом силь­но обожглась. Как-то сбежала из продленки и слонялась по поселку с целью убить время. Мать на работе, ключа от квартиры у меня нет. Обе­дом покормила соседка. Я тусила возле магазина, и ко мне подошел незнакомый дяденька с велосипе­дом. Я его раньше не видела никог­да. Он был приятный. Он сказал, что он друг моего папы. Папа жил уже пару лет как в другой семье, и его друзей я знать не знала. Поэтому вполне могла допустить, что вот у папы может быть такой приятный друг с велосипедом. Мы с ним по­ехали кататься. Он немного повозил меня по поселку, а потом сказал — поехали в лесопосадку.

Было тепло, апрель или даже май, лесопосадка уже покрылась зеле­нью и запахла. Мы заехали в нее, как в сказку, — трава была высока и густа. Друг папы ссадил меня с ве­лосипеда и слез сам. «Полежим?» — предложил он и лег в траву. Я тоже легла в траву. Он сказал — знаешь, а хорошо лежать в траве голыми. Я в этом не была уверена, я лежала уже голой в траве, у меня потом все чесалось еще три дня. Но друг папы был уверен и стал снимать с себя штаны.

На мое счастье, друг папы никогда не был в нашей лесопосадке и не знал, что через нее частенько ходят люди с поезда. Она вся испещрена тропинками. Из-за высокой травы друг папы тропинки не приметил. Когда он снял штаны, по тропин­кам пошли люди, они появились тихо и внезапно. Друг папы силь­но засуетился. А потом случилось страшное — по тропинке зашагала с поезда воспиталка из продленки. Она увидела лежащую меня и друга папы, который с сильной улыбкой застегивал ремень. Она сказала: «Тааааааак.» Она когда говорила это свое — «тааааак», я вжималась в пол. Друг папы тоже вжался в пол. Потом она сказала: «Ну-ка! Вы кто такой?» Он пролепетал, что он друг моего папы. Она сказала: «И как зо­вут ее папу, интересно?» Он ответил: «Николай. Петрович?» «Нет! — восторжествовала она. — Его зовут Виктор Федорович». Я посмотрела на друга папы с презрением и пока­чала головой. Эх, ты! — подумала я. Эх! А ведь мы могли бы так здорово дружить!

Они еще долго разбирались, она хотела вызвать милицию, но тог­да же не было мобильников, надо было пилить до телефона-автомата. А лживый друг папы отказывался куда-либо пилить. Они пререкались минут пять, и друг папы исчез. Вос- питалка переключилась на меня. Повела домой, голосила по дороге во все горло, а встретив мою мать в магазине, заголосила еще сильнее и рассказала ей в черных красках, как я лежала с другом папы. Предательница, подумала я. Подлая тварь. Она не понимает, у нее нет мозга! Она не понимает, что мою мать нельзя волновать, что второго инфаркта ей не пережить!

Мать отвела меня домой и отпиз- дила скакалкой от бессилия. Тогда я поняла очень четко, что дружить со взрослыми тоже нельзя.

Хотелось дружить с призраками, или с человеком-невидимкой, или с ино­планетянами. Чтобы они были силь­ные и честные, чтобы они защищали меня. Все призраков боялись, я же искала встречи с ними. Так и не до­велось. Хотя я несколько раз успеш­но симулировала контакт перед своей матерью, и она опять мне по­верила. Потом рассказывала женщи­нам с работы про то, что я не только лунатик, но и медиум. Я, упиваясь своим враньем, рассказывала матери, кто приходил из мертвых, кто когда прилетал из инопланетян. Но насто­ящих мертвых я так и не встретила. Обидно. За всю жизнь свою — ни одного призрака! Только реальные были друзья, из плоти и крови.

Опасная наша компания немно­го повзрослела. Началось курение, травка, алкоголь — все в этой же ле­сопосадке. Затем последовали ран­ние соития.

И тут — ужасная новость, вско­лыхнувшая весь поселок, поко­робившая даже самых плохих. «Семеро подростков зверски из­насиловали и убили пятиклассни­ка в лесопосадке. Зашили ему рот, чтобы не кричал, просунули ему колючую проволоку в задний про­ход и проворачивали ее, пока она не вылезла из горла.» Там было много подробных описаний, их страшно себе даже представить. Подростков поймали и вроде как куда-то посадили, но потом они вышли через два года, все до еди­ного. И ходили на наши дискотеки в ДК. Семеро убийц стояли с пивом в руках, разглядывали танцующих девочек, а те почему-то все силь­нее выгибались. Тогда было очень модно танцевать, выгибаясь всем телом. А за ходом дискотеки на­блюдала работница дома культуры, женщина 45 лет, Вера Федоровна. Наблюдала благостно за тем, как выгибаются девочки и сосут пиво убийцы. С легкой полуулыбкой че­ловека, у которого все под контро­лем — и убийцы, и девочки.

Нужно было уйти с дискотеки рань­ше всех, но сделать вид, что ты еще не уходишь, что ты так, секундочку подышать — и вернешься. А сама, пригибаясь, незаметно, вдоль вы­сокого парапета, по клумбе, кото­рая в тени, — через дорогу, под деревья, и домой, домой! Чтобы никто из убийц не увязался за то­бой, чтобы они были уверены, что ты еще повыгибаешься перед ними, а потом у них будет возможность тебя «проводить» — то есть пре­следовать и при удаче — выебать в лесопосадке. И вот было важнее всего — успеть уйти с дискотеки раньше, проскользнуть мимо той двери второго этажа, за которой та­ится прыгун, незамеченной, а потом тихонько, стараясь идти беззвучно, добираться до своего пятого этажа. Нужно было предварительно вы­яснить, есть ли там кто, в темном пролете между четвертым и пятым. Потому что там часто кто-то был, выбивал лампочку, поджидал меня, не пускал домой, к маме, которая ложилась рано и спала блаженно, не зная, что в подъезде ее дочку ти­скают плохие парни — обязатель­но будущие убийцы. Спи мама, спи в своей колыбели виноградных лоз, у него в кармане колючая прово­лока, щас он ее достанет и назавтра все ужаснутся, а ты, конечно, неиз­менно умрешь от горя.

Потом кто-то разрезал ватную дверь, входную ватную дверь в нашу квар­тиру с номером 15. Рррраз так, но­жичком по всей ее длине прошелся. И от злости написал на стене в подъ­езде «Наташа, соси хуй». Желтая дверная вата бесстыдно выверну­лась из раны. Это был такой позор! Потом кто-то замазал эту надпись. Мы зашили дверь. Потом кто-то раз­резал ее повторно в другом месте. Мы снова зашили.