Читаем Умереть под солнцем онлайн бесплатно

Как романтично…

"Jedem das Seine"– надпись на неизвестном языке, являющаяся эмблемой Государственного Верховного Суда.

Принята Правительством Купола, указом от 8 ноября 2036 года.

Сколько уже досье прошло через его руки? Он уже давно сбился со счёта. Ничего нового за эти 5 лет. Очередное дело обречённого. Ничего нового, абсолютно.

Жёлтая потрёпанная бумага, наверное, старше Купола лет на 10, если не больше, так и норовящая развалиться на мелкие кусочки в руках судьи. И где только умудряются брать такой раритет?..

Генри Хауз. Чёрт, какой корявый почерк, неужели нельзя уже наконец уйти от формальностей и не писать досье вручную? Хотя, какое ему дело?..

Государственный идентификатор 23111. Обвиняется в нарушении Нормы №21 по "Кодексу Норм и Порядков".

Употребление спиртных напитков… Без шансов. Судья пролистывал дела подсудимых уже больше из чистого любопытства, чем желания пробовать хоть что-то изменить. Да даже любопытство стало той же надоевшей формальностью. Смысла в нём было не больше, чем в желании судьи хоть как-то повлиять на судебный процесс. Или его отсутствии.

Тонкая папка с делом, как можно было аккуратно полетела на левую сторону стола с просмотренными досье подсудимых, но, тем не менее, чуть не уронила всю их груду на устеленный ламинатом пол. Судья не спеша поправил кучу никому не нужной макулатуры и вернулся в монотонное рабочее положение.

Бернард Арлер. Идентификатор 43516. Опять Норма №21. И где они только умудряются доставать алкоголь? Подпольные конторы без дела не сидели, в отличии от служб по надзору за ними. И это, все-таки, опять же не было его делом. Его дело – просто выполнять заданную работу.

В левую часть стола.

Билл Хайз. Идентификатор 20096. Достижение 60 летнего возраста. Судья тяжело вздохнул. Это всегда казалось ему фанатизмом, или он только что обратил на это внимание?

И так каждый вечер. После работы он просматривал дела, уже завтра выносимые на рассмотрение в суде. Будто бы у этих людей есть шанс на помилование, зависящий от вечернего времяпрепровождения судьи. Чепуха…

Имена и идентификаторы подсудимых медленно расплывались в несвязную кашицу, перемешивались с редкими дневными событиями, небрежно и нечётко отпечатавшимися в мозге. Глазные веки наливались свинцом, раз за разом закрывались всё чаще, и судья постепенно начинал клевать носом в расплывающиеся бумаги.

Последняя папка уже не так аккуратно отлетела к своим собратьям, и он плавно облокотился на спинку кресла, давно служившего и стулом, и кроватью. Вот и окончился ещё один день его бессмысленной жизни, если её вообще можно было так назвать. Его должность и работа были абсолютно бессмысленными, занятия в свободное время ещё хуже. Само его существование не питало даже капли логической связи с непрерывным течением событий во вселенной.

В детстве он хотел быть тем, кто внесёт свою долю справедливости в эту жизнь. Судья усмехнулся сквозь дремоту. Сейчас он понимал, что несёт лишь безвыходную смерть обречённым по собственной вине, или же не виновным вовсе. Лишь приближает неизбежную гибель каждого, кто своим поведением хоть чуть выйдет за рамки общественных норм.

Как беспощадный ангел смерти он отбирает у людей всё, что они когда-то имели и за малейшую оплошность лишает их жизни. Беспощадный и беспомощный он только лишь выполнял свою несложную на первый взгляд работу.

Сознание постепенно неслось куда-то слишком далеко. За пределы здания суда, которое он не покидал последнюю неделю, за пределы сектора Юриспруденции, за пределы ненавистного каждому второму и подчиняющего каждого Купола…в царство сладкого сна, позволяющего ненадолго вырваться из окутавших всё тело цепей. Ему, наверное, повезло, что эти цепи окутали лишь его тело, но не разум.

Может быть, он не такой уж и бесполезный, и общество действительно нуждается в… Нём?

Да чёрта с два. Никто не может нуждаться в жалкой пешке правительственной бюрократии, не имеющей права на собственную волю. Он был всего лишь дрожащей тварью в подчинении тех, кто видит необоснованную необходимость в их деятельности. И судья прекрасно знал это. Это почти единственная вещь, в которой он был полностью уверен и бесповоротно убеждён.

Кто-то научил его не волноваться о вещах, которые не можешь изменить. Поэтому, судья лишь покорно смирился со своей должностью, равной убийце, в обмен на спокойную жизнь.

Так было проще.

Он мирно погрузился в благоговейное состояние и приготовился к недолгому наслаждению одинаковыми еженочно сновидениями. До того момента, что мы привыкли называть утром. До момента, когда везде зажгутся ксеноновые лампы воссозданного искусственного солнца.

Последнее дело на сегодня. Работа не утомляла его, но, рано или поздно, конечно же, надоедала. Любое дело надоест, если на нем слишком зацикливаться. Тем более не по собственному желанию.

В зал суда медленно собирались люди. Основную часть составляли актёры, нужные лишь для массовки и не выполняющие никакой работы, кроме бесцельного просиживания кресел. Как, впрочем, и сам судья. И он был не более, чем актёром в этом театре абсурда, просто играл слегка более важную роль.

Простых людей здесь практически не было. Разве что, родные и близкие знакомые подсудимого, которого пока что не привели на скамью.

После суда все эти люди спокойно уйдут к себе домой. Там их встретят собственные семьи, накормят их ужином, и все вместе они сладко лягут спать, даже не задумываясь об очередном прошедшем дне и людях, которые домой уже не вернутся. Судья же был вынужден проводить своё время наедине со своими многочисленными мыслями, порой философскими и не имеющими какого-либо значения, лишь иногда помогающими частично осознавать хотя бы то, что он делает, не говоря о его странной жизни. Он мог смириться с работой, но его ещё не пропащее подсознание не желало смиряться с мыслями о её последствиях и сущности. Конечно, может быть, некоторые люди точно так же, как и он, страдали от гнетущих мыслей, от тяжести, возложенной на их узкие плечи. Но абсолютное большинство надевало маски смирения и принятия своей участи. Маски сомнительных счастья и радости, которые они пытаются испытывать в этом насквозь прогнившем мире. Судья таким не был. К счастью, или глубокому сожалению.

Двери в зал распахнулись, запуская в погруженное в полумрак помещение немного холодного света ламп. Конвой под руки ввёл подсудимого, тщетно пытавшегося слегка сопротивляться неизбежному. В его глазах виднелись капли сожаления, а на лице вырисовывалась уже привычная судье гримаса истерики. В последние моменты слишком многие, сами того не осознавая, бросались в дрожь перед страхом смерти. Вряд ли все до единого сильно хотят жить, но смерти не боится только уже мёртвый.

Как только подсудимый опустился на скамью, судья поднял деревянный молоточек, и хлопнув им по деревянной подставке, негромко произнёс эту незамысловатую фразу.

–Всем встать, суд идёт.

Каждый в зале, включая и самого судью медленно поднялся со своего кресла. Этот жест призывал людей к порядку и уважению к суду? Судья сомневался на этот счёт. У него самого не осталось ни капли уважения к этой церемонии жертвоприношения богу людских предрассудков и бюрократии.

Через несколько секунд все сели обратно, вынуждая судью выйти из размышлений и продолжить заниматься работой.

–Подсудимый Питер Мэтьюз обвиняется в нарушении Нормы №11 по "Кодексу Норм и Порядков"– распространение наркотических или психотропных веществ вне медицинской деятельности.

Этого парня поймали с партией героина на руках. Это был один из тех редких случаев, когда приговор будет вынесен не напрасно.

Подсудимым не давали права на слово в свою защиту. Он сможет себя защитить? Это даже смешно. Сейчас не было ни прокуроров, ни адвокатов. Они потеряли свою необходимость. Не было даже присяжных, все решения судья принимал один. К тому же, решение могло быть всего одно.

–Именем суда, я приговариваю подсудимого к высшей мере наказания – выселению за пределы Купола.

Он стукнул молоточком, подкрепляя эту, уже ставшую обыденностью, фразу и оглушая всех присутствующих в зале, нарушая и без того застывшую тишину, до этого прерываемую лишь его короткими репликами.

Со скамьи подсудимого послышались негромкие всхлипы и плач. Судья давно заметил, что все обречённые в какой-то степени однообразно реагируют на выносимый им смертельный приговор и даже перестал обращать внимание на вырывающиеся из глотки преступников или просто страдальцев крики.

–Приговор обжалованию и перерассмотрению не подлежит.

Как же нехотя он каждый раз произносил эту фразу.

–Суд окончен.

Конвой скрутил подсудимого и под его крики вывел его в отдельную ото всех дверь, ведущую в длинный коридорчик, выходящий наружу Купола.

Нарушение даже самой безобидной Нормы каралось выселением. Общество должно было научиться жить по строжайшим порядкам, или быть сосланными туда, где настоящее солнце своими губительными лучами сведёт их с ума.

В какой-то степени это было… Не лишено здравого смысла.

Судья пристально смотрел вслед осуждённому.

Он им завидовал?

Может быть.

Историки умалчивали о том, когда и как единственная звезда, освещающая Землю, стала приобретать убийственный эффект, воздействующий на человеческий мозг. Купол был основан в конце 20-х годов 21 столетия и представлял собой громадное, покрытое солнцезащитным элементом сооружение, призванное защищать часть людей от его лучей. Но лишь ту часть людей, которая была способна работать и платить за проживание в нём.

Правительством Купола в 2031 году был составлен "Моральный Кодекс Норм и Правил", содержащий в себе основные принципы существования человечества в пределах Купола. Любое нарушение "Кодекса" было преступлением против государства и каралось выселением под солнце.

Уплата Основного Налога на проживание являлась Нормой №1, а её нарушения даже не выносились на судебные рассмотрения. Тех, кто просрочивал или по другой причине не уплачивал единственный Основной Налог выселяли в первую очередь.

Государственный Верховный Суд был не более, чем традицией, формальностью, придающей чересчур строгому отбору населения хоть какую-то образную гуманность.

Судья поднялся с кресла, снял с его спинки пиджак и окинул взглядом пространство вокруг себя. Потом прошёл по залу, осматривая кресла, на которых несколько минут назад сидели люди и проверяя забытые вещи. На одном из сидений лежала красная зажигалка.

Судья не раз видел эту запрещённую Правительством вещицу, почти самого безобидного назначения. Очевидно, и среди слушателей суда были не самые порядочные люди. Он аккуратно поднял зажигалку и покрутил её в руках. Ничего замысловатого в ней не было. Обычно, запрещённые вещи выглядят куда внушительнее. Судья на секунду запнулся, и нажал на кнопку-рычажок. Из сопла с небольшим щелчком вырвалась маленькая струйка огня.

Несколько секунд судья не мог оторвать взгляд от обжигающей даже глаза красно-оранжевой змейки. Она завораживала и вынуждала смотреть на неё всё дольше и дольше, будто гипнотизируя и погружая в обжигающее пространство.

Судья все-таки нашёл в себе силы отпустить рычажок. Струйка исчезла так же быстро, как и появилась. Он вернулся на рабочее место к сегодняшним папкам с делами, сунув прямоугольный контейнер с огнём в карман.

Обыденное занятие не переставало быть скучным и надоедающим. Он ведь даже не запоминал ни данные, ни прочую информацию, изложенную в делах.

И вновь последняя папка легла на верх кучки с левой стороны стола. Все оставалось на своих местах. А почему что-то должно было измениться?

Судья, как и всегда откинулся на скрипящую спинку кресла, в надежде снова закрыть глаза и забыться сладчайшим сном. Но рука будто сама нащупала в кармане зажигалку.

Медленным движением он взял её в ладонь и чиркнул рычажком. Вновь оранжевая змейка вырвалась из сопла, издавая негромкий щелчок, извещая о своём присутствии в этой комнате.

Огонь. Вечно можно смотреть только на него.

В голове пронеслась фраза, когда-то произнесённая в компании судьи, и, насколько он знал, цитировала какого-то художественного деятеля, ещё докупольных времён. Ещё тогда она показалась ему странной, почти что бредовой и бессмысленной со всех возможных взглядов.

"Рукописи не горят".

Он отпустил рычажок зажигалки и попытался вновь понять, может даже переосмыслить её для себя. Тщетно. Тогда тяжёлый, засыпающий взгляд упал на вчерашние дела, уже валяющиеся под столом.

Подняв одно из них, он снова прочёл написанные тяжёлым почерком слова, сливающиеся в отдельные комки под действием дурмана уставшего мозга. Прочёл и поджёг.

Танцующая змейка снова вырвалась из недолгого плена, жадно облизывая своим языком кончик старых бумаг. Огонь быстро разошёлся по буквам и пустым строкам, пожирая их в медленном танце, оставляя от них лишь пепел и серый, горчащий и щиплющий глаза дым.

Насколько прекрасна может быть природа стихии, призванной разрушать и уничтожать. Танец огня по желтоватой бумаге длился совсем не долго, но для судьи это время тянулось затягивающую вечность. Завороженно он смотрел на исполняющее незамысловатые па мерцающее пламя, не испытывая эмоций, но будучи намертво погружённым в этот обжигающий балет.

Последний кусочек бумаги догорая упал на пол и тут же сгорел, унося за собой и феерическое исполнение танца красно-оранжевой змейкой, только вошедшей в свой ненасытный вкус, и последнюю информацию о человеке, на которого было заведено это дело.

Так и знал. Всего лишь глупая фраза. Ничего больше.

Рукописи горят, и мало что горит лучше, чем они.

Судья встал и положил зажигалку в ящик стола. И пусть он сильно сомневался, что она еще может хоть когда-то ему пригодиться, он без раздумий решил оставить её здесь. Потом он развеял по воздуху совсем небольшие пылинки пепла, и вновь, уже без оставшихся мыслей прилег в своё кресло.

Разве нет совсем никакого шанса?

Повседневное рабочее кресло вдруг стало слишком жёстким и неудобным, хотя до этого с необычайной лёгкостью заменяло кровать. Рабочее место казалось новым и непривычным, хотя сопровождало судью эти 5 лет. Слишком долгие 5 лет.

Полумрак. Сухой воздух. Запах. Все стало совсем другим и будто наполнилось совершенно иным, несуществующим смыслом. Некой сутью.

Судья полулежал в кресле. С точки зрения постороннего, могло показаться, что старый, осыпающийся потолок здания вот-вот в конец обрушится под томительным взглядом, а пол провалится под непрерывным отрывистым ритмом, отбиваемым подошвой совсем новых туфель.

В таких ситуациях, и правда, лишь остаётся глупым взглядом проедать бездонные дыры в потолке, впрочем, не сопротивлявшемся, и отстукивать бесконечную чечётку на ламинате, будто для этого и предназначенном. Всё равно они будут терпеть до последнего.

Стены нагло подслушивают. Окна бесстыдно подглядывают.