Читаем Умельцы военной поры онлайн бесплатно

Наш народ исстари славится природной смекалкой, изобретательностью. Даже в мрачные времена самодержавия замечательные российские умельцы вписали немало страниц в историю развития мировой техники. Их было бы во много крат больше, если бы они могли в полную силу проявить свои способности. Однако экономическая и техническая отсталость дореволюционной России, преклонение царских чиновников перед всем иностранным, их пренебрежительное отношение к отечественным новинкам — все это являлось непреодолимым барьером для творческой мысли. Лишь немногим талантливым одиночкам из народа удавалось воплощать свои замыслы в жизнь. Удивлял мир выдающимися творениями механик-самоучка XVIII века И. И. Кулибин, но и его не миновала тяжкая судьба. Бесконечными искусственными препонами изобиловал творческий путь русского самородка, который провёл последние годы жизни в крайне тяжёлых материальных условиях.

Как тут не вспомнить высказывание В. И. Ленина: «Капитализм душил, подавлял, разбивал массу талантов в среде рабочих и трудящихся крестьян. Таланты эти гибли под гнётом нужды, нищеты, надругательства над человеческой личностью. Наш долг теперь уметь найти эти таланты и приставить их к работе».

С первых же послеоктябрьских лет Коммунистическая партия активно претворяла ленинские слова в жизнь. Развивалось техническое творчество, росло число народных умельцев. Вскоре новаторское движение в нашей стране превратилось в подлинно массовое.

Характерно, что творческий поиск изобретателей и рационализаторов постоянно связан с жизненно важными требованиями времени. Поистине, неоценимый вклад внесли они в разгром фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной войны, своим самоотверженным трудом приближая победу. По далеко не полным данным, только в действующей армии за 1942–1944 годы поступило 90 тысяч предложений, из которых использовано свыше 76 тысяч.

Техническое творчество новаторов-фронтовиков получало высокую оценку командования. Подтверждением тому являются приказы и директивы Наркомата обороны СССР, командующих фронтами и армиями. Так, в директиве заместителя Наркома обороны маршала артиллерии Н. Н. Воронова от 2 марта 1943 года отмечалось, что бойцы, командиры и политработники, не имея необходимых условий и времени, в боевой обстановке изобретают новые средства и приёмы борьбы, совершенствуют существующие образцы вооружения, рационализируют процессы ремонта, хранения и эксплуатации имущества и процессы учебно-боевой подготовки, создавая тем самым условия для ускорения победы над врагом.

В числе реализованных разработок, подчёркивалось в этом документе, десятки крупных изобретений, которые помогли оснастить Красную Армию новыми эффективными средствами борьбы с противником, а также тысячи технических усовершенствований и рационализаторских предложений, направленных на повышение боевой способности действующих частей и подразделений.

Нередко новшества рождались людьми, непосредственно не связанными с созданием оружия, военной техники, боеприпасов. Творили они для фронта по своей личной инициативе, по зову сердца.

Однако деятельность многих народных умельцев военной поры мало известна. О некоторых из них рассказывает в популярной, доходчивой форме автор этой книги, в основу которой положены документы Центрального архива Министерства обороны СССР. Думается, её с удовольствием прочтут и люди старшего поколения, и молодёжь. Особый интерес представит она для тех, кто прошёл по трудным дорогам Великой Отечественной войны, кто сейчас служит или готовится служить в Советских Вооружённых Силах.

Генерал-майор А. САФРОНОВ, начальник Отдела изобретательства Министерства обороны СССР

В антракте на спектакле «Черные и белые» в Московском драматическом театре имени Н. В. Гоголя я совершенно случайно оказался свидетелем любопытного разговора между мужчиной лет тридцати пяти и его юной спутницей.

Она: Я слышала, что автор этой интересной пьесы к тому же талантливый шахматист.

Он: Абсолютно точно. Котов ещё до войны имел звание гроссмейстера. Случалось, самого Ботвинника обыгрывал в ответственных матчах. Впрочем, он не только шахматист и драматург. Им написано несколько увлекательных книг. Две у меня есть. Если желаете, охотно дам почитать. Уверен, понравятся.

Она: С удовольствием.

— Извините за вмешательство в вашу беседу, — не удержался я. — Котов, помимо того, что вы о нем сказали, ещё и талантливый конструктор. Под его руководством был модернизирован 120-мм миномёт, получивший наименование «120-мм миномёт образца 1943 года».

Он: Вы, видимо, путаете автора пьесы с каким-то другим Котовым. Изобретательство — сфера деятельности, ничего общего не имеющая с шахматами и литературой. А один человек не может объять необъятное.

На этом разговор прервался. Третий звонок настойчиво призывал занять места в зрительном зале.

…Окончив обход цехов, главный конструктор завода Александр Александрович Котов вернулся в свой кабинет. Едва сел, даже не сняв пальто, за письменный стол, как сразу уснул. Дала о себе знать усталость. Шутка ли, третьи сутки не покидал завода, и за все это время удалось отдохнуть не больше 3–4 часов.

Разбудил телефонный звонок. С проходной сообщали, что с ним желает встретиться медсестра из военного госпиталя.

— По какому поводу? — недоуменно спросил Александр Александрович.

— Не знаю. Поговорите с ней сами. Передаю трубку.

Котов слушал сосредоточенно, стараясь вникнуть в суть просьбы. Поняв наконец, чего от него хотят, воскликнул:

— Да вы что, голубушка! Какие сейчас могут быть шахматы?!

…Уже за полночь завершив неотложные дела, Александр Александрович решил забежать домой. Возле проходной его задержал дежурный: показал на худенькую девчушку в короткой шинели и огромных подшитых валенках, растерянно поднявшуюся со скамейки.

— Здравствуйте, — едва слышно произнесла она чуть не плача. — Это я вам звонила про шахматы… Раненые бойцы так мечтают встретиться с гроссмейстером. — И с неподдельным отчаянием, словно от решения этого усталого человека зависело что-то очень важное в её жизни, скороговоркой прокричала: — Не можете же вы им отказать! Не имеете никакого права!

Александр Александрович, ошеломлённый внезапным изменением интонации, не возражая, покорно спросил:

— Где и когда?..

…В госпиталь он приехал в точно назначенное время. Приятно удивился, когда его тут же проводили в палату, полностью подготовленную к «бою»: на длинном, накрытом красной материей столе находилось двенадцать досок с расставленными шахматными фигурами. Двенадцать «противников» в больничных халатах горели желанием сразиться с гроссмейстером.

Во время игры выяснилось, что многие её участники знали о гроссмейстере раньше, разбирали проведённые им в различных турнирах и чемпионатах партии. Соскучившись о любимом досуге, Александр Александрович играл с подъёмом. В одиннадцати партиях победил, ничейный исход последней — двенадцатой — не вызывал сомнений. У этой доски и собрались, кажется, все, кто мог передвигаться.

Герой турнира, смущённый всеобщим вниманием, застенчиво, растерянно улыбался, не спуская глаз с фигур. На подсказку особо нетерпеливых болельщиков неизменно отвечал:

— Я уж сам как-нибудь.

Было ему не больше двадцати. Правая рука, забинтованная от кисти до самого плеча, покоилась на перевязи, перекинутой через шею, и юноша неуклюже переставлял фигуры левой рукой.

Ещё несколько ходов — и партия в самом деле завершилась вничью. Гроссмейстер, осторожно пожав руку достойному сопернику, похвалил его:

— Вы хорошо играете. После войны советую заняться изучением теории шахматной игры. Уверен: дело у вас пойдёт.

— Коля у нас молодец, — поддержал высокий черноволосый человек с повязкой на голове, одним из первых сдавший свою партию. — Целеустремлённый парень. Он и сейчас часами за шахматами просиживает. Вернёшься, Коля, в свой полк, похвастаешь, как ничью с самим гроссмейстером Котовым сделал. Есть чем гордиться.

— Если бы выиграл…

— Ишь чего захотел — выиграть! Я с гроссмейстером до войны встречался. На собственном опыте убедился в его силе.

— Где же это? — полюбопытствовал Котов.

— На вашей родине — в Туле. Мы ведь земляки, Александр Александрович. Я-то из Белева. Как-то довелось мне играть с вами. Вы тогда давали сеанс на двадцати двух досках. Позиция у меня — вот так же, как теперь, сложилась безнадёжная. Уж очень мешала одна пешка. Никакого хода другим фигурам не давала. Дай-ка, думаю, я её приберу, вряд ли один человек способен запомнить все фигуры на стольких-то досках. Смахнул украдкой. Подошли вы, поглядели на доску — и… «А куда отсюда пешка девалась?»

— Не удалось словчить! — заметил кто-то под общий смех.

Котова, конечно, долго не хотели отпускать. Расспрашивали о жизни, интересовались, трудно ли стать гроссмейстером. В который раз посмотрев на часы, Александр Александрович виновато развёл руками:

— Извините, дел много. Да и вам пора отдохнуть.

— Наверное, в другой госпиталь спешит, не до рассказов ему, — прозвучал чей-то ехидный голос. — Хороша работёнка — фигурки передвигать. Не пыльно, по денежно, и снаряды вокруг не рвутся.

— Уймись, Хрюкин, — резко перебил черноволосый.

— Не обращайте на него внимания, Александр Александрович. Такой уж уродился — зол на весь мир. Кого угодно обидит. К тому же противник шахмат.

— Да нет, я не обижаюсь, — сказал Котов. — Что же, пожалуй, он прав — работёнка у меня действительно не пыльная. Правда, к шахматам не имеет никакого отношения. На фронт же не пускают, хотя и неоднократно просился. В тылу нужен, — объясняют.

— Что же это за работёнка? — опять постарался уколоть Хрюкин, не уловивший в словах гроссмейстера нескрываемой иронии.

— Ерунда — всего-навсего главный конструктор завода.

Палата содрогнулась от дружного смеха. Смущённый Хрюкин готов был сквозь землю провалиться:

— Видать, по глупости обидел вас. Уж больно здорово играете. Подумал, другой профессии не имеете. Что же вы конструируете, если не секрет?

— Разное: ухваты кухонные, прочую домашнюю утварь.

Шутке посмеялись, но, чувствовалось, ждали серьёзного ответа.

— Хорошо, расскажу о себе, хотя ничего интересного в моей биографии нет. Вы, наверное, не сомневаетесь, что родился я в семье, члены которой все свободное время проводили за шахматами…

— А разве не так? — искренне удивился Николай.

— Нет, не так. Отец мой потомственный тульский оружейник. 42 года проработал на оружейном заводе. Мастер был на все руки: и слесарь, и токарь, и механик, и столяр. Однако жили мы впроголодь, хуже некуда — из десяти моих братьев и сестёр уцелело только трое. О том, что существуют шахматы, узнал в школе. С завистью наблюдали мы, малыши, как старшеклассники с глубокомысленным видом передвигали загадочные красивые фигурки, которые притягивали нас, как магнит. Но где их взять нам? Изготовили самодельные, конечно, далёкие от совершенства. Зато свои. Едва освоив правила игры, сражались везде, где только могли: во дворе, городском сквере, в школе на переменах.

Игра мне правилась все больше и больше. Начал знакомиться с теорией, разбирать напечатанные в журналах и в газетах партии мастеров. В 14 лет завоевал право участвовать в турнире на звание чемпиона Тулы. Занял, помнится, четвёртое место. Шестнадцати лет стал чемпионом города. Как раз наступила пора распрощаться со средней школой, подумать о будущем. Впрочем, будущее моё определилось давно. «Котовы из поколения в поколение — рабочие, — говорил отец. — Теперь пора выходить в инженеры». Это отвечало и моему желанию. Правда, с поступлением в институт пришлось годок повременить — больно молодым окончил я среднюю школу. Но и этот год не пропал даром — на заводе освоил специальность слесаря. В Тульском механическом институте сперва отказывался от шахматных соревнований — студенческая жизнь захватила целиком. Но с третьего курса опять выступал в различных турнирах. Оказалось, игра и учёба уживались между собой. Более того, шахматы развивали способность логически мыслить, привычку к усидчивости.

— Простите, что перебиваю, — неожиданно вмешался Николай. — Интересно, что вы тогда считали для себя важнее: игру в шахматы или занятия в институте?

Котов улыбнулся:

— Помните, у Некрасова:

С лёгкой руки кого-то из наших студентов мы перефразировали некрасовское двустишье:

Вот, пожалуй, и ответ на ваш вопрос, Коля. Шахматы — это не профессия, как считает товарищ Хрюкин, а игра, увлечение. Если бы игра мешала учёбе, я без колебаний пожертвовал бы ею. Впрочем, случались и конфликты. Перед окончанием института, например, высшая шахматная квалификационная комиссия присвоила мне первую категорию и включила в полуфинальную группу чемпионата Москвы. Начинался он в апреле 1934 года — мне тогда шёл 21-й год. И тут-то возникла сложность. В мае в институте завершался теоретический курс. Нужно сдавать экзамены, защищать курсовой проект. Ситуация складывалась как в пословице: «За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь». Удалось-таки поймать обоих зайцев. Для такого совмещения, естественно, потребовалось максимально уплотнить свой день, трудиться с предельным напряжением.

Перед защитой дипломного проекта здорово волновался. Его тема — проектирование сборочного цеха для ежегодного выпуска двух тысяч токарно-винторезных станков «ДИП–200». С заданием я справился: проект мой оценили отлично, а мне присвоили квалификацию инженера-механика.

Назначили меня конструктором в московское конструкторское бюро. Должность интересная, творческая. Но и шахмат не забывал. В 1936 году в Московском чемпионате занял седьмое место, в 39-м стал чемпионом столицы. Вскоре, о чём, оказывается, многим из вас известно, в чемпионате страны стал вторым после Ботвинника. Тогда-то за сочетание спортивных и творческих успехов мне присвоили звание гроссмейстера…

Провожали гроссмейстера тепло, сердечно. Просили приезжать ещё, хотя понимали, что вряд ли он сумеет выкроить для них «окошко». Ведь на главном конструкторе завода лежит огромная ответственность, особенно в военное время. И уж, конечно, не домашнюю утварь он конструировал — это само собой разумелось.

А Котов, едва вышел за территорию госпиталя, сразу же погрузился в раздумья, далёкие от шахмат. Мозг полностью переключился с игровых комбинаций в мир схем, инженерных расчётов, технических творческих поисков. Многогранность таланта некоторых людей, по-видимому, и объясняется прежде всего умением изменять, когда нужно, направление своих мыслей.