Читаем Улица милосердия онлайн бесплатно

Jennifer Haigh

MERCY STREET

Copyright © 2022 by Jennifer Haigh

Published by arrangement with Ecco, an imprint of HarperCollins Publishers

© Казарова К., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление «Эксмо», 2023

Всегда сложно определить, где начинается история. К тому времени, как мы оказываемся в этом мире, полностью населенном другими людьми, драма в самом разгаре. К тому времени, когда мы появляемся на сцене, – громкие, страдающие недержанием, как взрывающиеся грязные бомбы, – кульминация уже далекое воспоминание. Наше появление на свет – не начало, а следствие.

Точка отсчета условна. Когда Клаудия вспоминает ту зиму (чего жительница Новой Англии просто не может не делать), дни сливаются в ее памяти: слабый свет гаснет рано, грузовики с солью грохочут по проспектам, резкий ветер пронизывает пальто. В то время у нее не было ни малейшего представления о построении невидимых сил, о приведенной в движение цепочке событий.

Как и всех остальных, ее занимал снег.

Зима пришла поздно, как ворчливый старик, который отказывается поторапливаться. Первые недели января были сухими и тихими: голый асфальт и короткие синие дни, ослепляющий свет над гаванью, чайки, ныряющие в лучи косого зимнего солнца. Затем над побережьем пронесся мощный северо-восточный ветер, кружась и брыкаясь, как боец кунг-фу. За ночь выпало тридцать сантиметров снега. Школы закрыли, рейсы отложили, целые районы остались без электричества. Приемный покой клиники опустел, Мерси-стрит[2] стала почти непроходима.

Три дня спустя разразилась вторая снежная буря.

Снег, и еще больше снега. Тротуары сужались с каждой неделей. Пешеходы передвигались гуськом, аккуратно переставляя ноги. Парковочные места усыхали, пока в конце концов не исчезли совсем, а на их месте выросли высокие сугробы.

ХОЛОДНЫМ УТРОМ В СРЕДУ В СЕРЕДИНЕ ФЕВРАЛЯ перед клиникой собралась толпа, спиной к Мерси-стрит. Клаудия стояла у окна на втором этаже в кухне для персонала и считала головы.

– Тридцать шесть, – произнесла она вслух.

Сверху группа выглядела организованной. Люди образовывали концентрические круги, похожие на годичные кольца дерева. В центре стояли корифеи – священники архиепископа в гладких нейлоновых брюках, несколько монахов из францисканского монастыря в Нью-Бедфорде, – полы их коричневых ряс торчали из-под зимних пальто. Во внешних кольцах были обычные люди, сжимавшие в руках четки или транспаранты. Они пришли прямо из церкви, – их лбы были перемазаны темной сажей. Как жертвы перестрелки, подумала Клаудия. Тем утром, по дороге на работу, она видела много таких лбов. В Бостоне, несмотря на последние события все еще в самом католическом городе Америки[3], Пепельная среда – это не шутки.

К ней подошла Мэри Фейи, приемная медсестра.

– Для Пепельной среды не так уж и впечатляюще. В прошлом году было раза в два больше.

– Наверное, это из-за снега, – ответила Клаудия.

В загроможденной кухоньке было очень тесно, в кофейнике заваривался свежий кофе. Телевизор показывал «Эн-И-Си-Эн», кабельную сеть Новой Англии. Главной новостью стала зима, самая снежная за 364 года, а это примерно столько же, сколько люди в этих местах жалуются на погоду. Надвигалась еще одна буря, в Карибском море зарождалась область низкого давления. «Задраиваем люки, господа. Это еще один северо-восточный монстр». Метеоролог, человек с лопатообразным лицом в плохо сидящей спортивной куртке, не мог скрыть своего веселья.

– Ты посчитала вон тех сзади? – спросила Мэри. – За Пухляшом.

На периферии, уткнувшись в мобильные телефоны, как скучающие незнакомцы на автобусной остановке, стояли несколько зевак. Были ли они частью протестующих или просто проходили мимо, сказать было невозможно.

– Нет, – призналась Клаудия. – Насчет их я не уверена.

Тридцать шесть человек, на ее взгляд, было ощутимым числом. Под объемными куртками они могли прятать что угодно. В клинике работали двенадцать человек: не считая охранника Луиса, все женщины и все безоружные.

Она изучала их лбы. Значение ритуала было несколько туманным. Идея, по всей видимости, заключалась в том, чтобы напомнить верующим об их смертности, – как будто это кому-то могло понадобиться. Едва ли для кого-то было секретом, чем все в итоге кончается. Со всех сторон одни спойлеры.

Тридцать шесть, конечно, ощутимое число, но, случись что, хватит и одного.

Северо-восточный монстр. В том году это было общепринятое название, утвержденная номенклатура. Зимой 2015 года в Бостоне снежную бурю нельзя было назвать ни суровой, ни мощной, ни даже свирепой. К Пепельной среде сезон уже заклеймили. Еще один Северо-восточный монстр™ был в пути.

МЕРСИ-СТРИТ СЛОЖНО НАЗВАТЬ УЛИЦЕЙ. Она занимает всего один квартал к юго-востоку от парка Бостон-Коммон, в части города, когда-то известной как Зона Боевых Действий. Давным-давно это был местный квартал красных фонарей: темный, тесный район, переполненный тавернами, массажными салонами, пип-шоу, порнокинотеатрами и другими извращениями двадцатого века, которые сейчас кажутся такими же старомодными, как корсеты. Проститутки слонялись перед забегаловкой «Хорошее времечко у Чарли», окликая мужчин в форме – моряков с военно-морской верфи в Чарльзтауне в увольнении.

Никого из них уже нет – ни девушек, ни моряков. С годами район облагородили. По всем внешним признакам, боевые действия прекратились. После закрытия военно-морской верфи забегаловки снесли, а полуразрушенные улицы отремонтировали. Порнокинотеатры продержались еще пару лет, пока цифровая эпоха не прикончила их окончательно. Теперь одинокие мужчины мастурбируют, сидя дома перед компьютером, – очевидная победа технологий. Выходить из дома стало совершенно незачем.

Секс покинул Зону Боевых Действий. А потом пришли строители. На улице выросли офисные башни, крытые парковки и коммерческие помещения для магазинов и ресторанов, до которых легко добраться от станций Чайна-таун Даунтаун Кроссинг. К тому моменту, когда совет директоров клиники, заседающий за три тысячи километров в Чикаго, решил арендовать одно из этих зданий, никто из них даже не слышал про Зону Боевых Действий. Ничего не подозревая, они сделали очень поэтичный выбор.

Клиника входит в «Вэллуэйз» – небольшую, но стабильно растущую сеть реабилитационных центров, лабораторий, тестирующих на наркотики, а также клиник женского и психиатрического здоровья в восемнадцати штатах и округе Колумбия. Из всего этого настоящую прибыль приносят только лаборатории. Хотя технически «Вэллуэйз» является некоммерческой организацией, они все равно считаются крупными игроками на рынке мочи.

Наркомания и алкоголизм, депрессии и тревожные расстройства, случайные беременности и венерические заболевания. Считается, что все эти проблемы объединяет один и тот же источник – утрата добродетели. Каким бы ни был диагноз, у всех пациентов «Вэллуэйз» есть одна общая черта: люди считают, что в своих проблемах – частично или полностью – те, черт побери, виноваты сами.

Над входной дверью клиники висит деревянная вывеска, выкрашенная в голубой и лимонно-желтый цвета, с названием «Выбор Женщины», которое никто не использует. В Бостоне она известна просто как Мерси-стрит, улица Милосердия.

ВНИЗУ НА ТРОТУАРЕ СВЯЩЕННИК ПРОПОВЕДОВАЛ В МЕГАФОН – на двойной скорости, как аукционист рогатого скота: «РадуйсяБлагодатная! ГосподьСТобою»[4].

Толпа отвечала низким гудением, точно пчелиный рой.

– Ты глянь-ка, – сказала Мэри с некоторым удовлетворением. – И все мужики.

– Уверена? – Это было необычно. Клаудия связывала такое засилье религиозных представителей с Пепельной средой. – Зуб даю, что видела женщину.

Шапки, шарфы и толстые зимние куртки – у протестующих не было ни возраста, ни фигуры, ни пола. Некоторые поставили свои транспаранты на землю, чтобы прочесть Розарий. Вдоль среднего круга пробиралась фигура в синей парке, останавливаясь, чтобы стряхнуть с транспарантов снег.

– Вон, – показала Клаудия. – Это женщина. По чистой случайности именно она отвечает за чистоту.

– Какое удивительное совпадение, – ответила Мэри.

Протест в Пепельную среду планировали несколько недель. Мэри слышала об этом в церкви. Ее священник сообщил о нем с большим энтузиазмом. В первый день поста верующие устроят бдение на тротуаре Мерси-стрит. Они будут просить Пресвятую Деву вдохновить молодых женщин и спасти нерожденных детей. Они будут молиться о прозрении, о божественном прощении, о милости.

РадуйсяБлагодатная! ГосподьСТобою. Слова неслись друг за другом как дисклеймер после рекламы на радио, где бойкий диктор галопом мчится по напечатанному мелким шрифтом тексту.

– Этим сволочам, – сказала Мэри, имея в виду священников, – лишь бы от темы уйти.

А уйти, по ее мнению, было невозможно: малолетние жертвы, покрывательство архиепископа, сотни тайком замятых судебных исков. Тема была одна, и Мэри была не из тех, кого легко одурачить. В своих убеждениях она была тверда и неколебима. Каждый год в Пепельную среду она принимала пациенток, измеряла рост, вес, давление, – и все это с пятном священной сажи на лбу. Как она объясняла это пациенткам и объясняла ли вообще, Клаудия не знала. Это был урок, который, занимаясь подобной работой, усваиваешь снова и снова: люди полны противоречий.

РадуйсяБлагодатная! ГосподьСТобою. Мэри Фэйи слышала эти слова с раннего детства, слышала, как ее собственное имя возносилось к небесам в молитве.

– Не странно было? – спросила Клаудия однажды.

– Никогда не думала об этом, – ответила Мэри.

ПРОТЕСТУЮЩИЕ БЫЛИ НОРМОЙ ЖИЗНИ, ЧАСТЬЮ РУТИНЫ, как пробки или плохая погода. Иногда стоял только один – старикан в бейсболке «Рэд сокс». Клаудия дала ему прозвище Пухляш. Он приходил каждое утро, как добросовестный сотрудник, в пуховике цвета мусорного мешка, а в мае менял его на желтую ветровку. Для Клаудии она была как проклюнувшийся одуванчик, первый шепоток весны.

Поначалу она пыталась с ними разговаривать. У нее не было опыта общения с религиозными людьми, и ее поразило – по-настоящему поразило, – как все разговоры неизбежно сводились к слову божьему. Это было все равно что пытаться доказать что-то упрямому ребенку, который только и делает, что талдычит как попугай: «Потому что мой папа так сказал!» На что любой вменяемый взрослый мог бы ответить:

Он так сказал? Что именно он сказал? Ты уверен, что правильно расслышал?

Или:

Я никогда не видел твоего папу. Ты уверен, что он у тебя есть?

Или:

А его кто-то спрашивал? Серьезно, занимался бы он своими делами.

Ее попытки вступить в рациональную дискуссию обернулись плохо. В первый рабочий день к ней подошел коренастый мужчина в «докерсах» и флисовой куртке, самый неприметно выглядящий человек, какого только можно себе представить.

– Мама, пожалуйста, – сказал он.

Она до сих пор помнит его ритмичный голос: настолько ласковый, что в нем было что-то зловещее. К тому же это был первый раз в ее жизни, когда взрослый незнакомый человек назвал ее «мама», а такое не забудешь.

– Пожалуйста, мама. Господь наш Иисус обращается к тебе. Пожалуйста, не убивай своего ребенка.

По пути туда он заходил в «Старбакс». Она чувствовала запах от его куртки.

– Я здесь работаю, – сказала она.

Его манера тут же переменилась, словно актер вышел из роли. Он смотрел на нее с таким видом, словно наступил в дерьмо.

– Ты делаешь дьявольскую работу, – сказал он.

На что Клаудия ответила: «Ага, мне говорили».

Когда он назвал ее «пиздой» и проклял на вечные адские муки, проклятие ее не смутило – будучи неверующей, она нашла его несколько комичным. Куда тревожнее было личное оскорбление. Не только само слово, но и то, как он его произнес: победоносно, словно выиграл в споре. Для определенного типа мужчин пизда являла собой скрытое оружие: неприметное, портативное, всегда в боевой готовности. Но что это слово значило для гневного незнакомца, который не имел (и скорее всего ни разу не видел) той части тела, которую оно обозначало? Части тела, которую он считал омерзительной, гнуснейшей из возможных для характеризации человека.

Клаудия знала, что это всего лишь слово. В Британии и Ирландии слово «пизда» используется непринужденно, веселья ради, как добродушная поддевка среди приятелей, которые – подумать только – обычно мужского пола. Она узнала об этом несколько лет назад на заре онлайн-знакомств от профессора английской литературы из Тафтса. В шумном пабе в паре кварталов от кампуса он объяснил, что пизда – это синекдоха, фигура речи, в которой часть обозначает целое. («Как несколько голов скота», – любезно пояснил он.) Затем он пустился в рассуждения о синекдохе и метонимии, которые будучи разными вещами, тем не менее были как-то связаны. Эта проповедь заняла некоторое время и потребовала использовать слово пизда несколько раз. Казалось, он не понимал, а может и наоборот, что для женского уха слово пизда – грубое и очень личное оскорбление. Половина человечества в нем низведена до части тела, до одного-единственного назначения. Вот что ты такое. Вот что вы все такое.

Часть, обозначающая целое.

Клаудия не стала объяснять это профессору из Тафтса. Она не хотела произносить это слово и тем более не хотела слышать, как он его произносит. Он был просто чуваком, с которым она познакомилась в интернете. Ее пизда его никак не касалась.

ОНА НАЛИЛА СЕБЕ КОФЕ И СПУСТИЛАСЬ ВНИЗ. Выкрашенная в солнечно-желтый цвет приемная была светлой и жизнерадостной, там стояли удобные кресла, столики со стопками журналов о кулинарии и интерьерах, кое-где были стратегически расставлены коробки с бумажными салфетками. Одна из стен была увешана гигантскими принтами со снимками, которые сын директора сделал во время миссии Корпуса мира: на них улыбающиеся африканские женщины в ярких платьях несли на плечах, спинах и головах разные предметы. Кувшины с водой, корзины с хлебом, фруктами или бельем. Они носили все, что только можно себе представить, кроме младенцев.