Читаем Ульян едет в Крым онлайн бесплатно

Всю дорогу от железнодорожной платформы в Новоалексеевке до Чонгара таксист Василий инструктирует меня, как не следует переходить границу с Крымом. Никаких особенных сложностей нет, по его словам, но все же лучше придерживаться нескольких простых правил. Главное правило — не иметь при себе ничего запрещенного. Еда, алкоголь, включая пиво, а пуще того, холодное и огнестрельное оружие — харам. Все запрещенное лучше оставлять дома. Про наркотики на границе шутить не рекомендуется. Набиваться по пять человек в одну машину — не рекомендуется. Путешествовать с детьми до шестнадцати лет — не рекомендуется. Харам.

При переходе границы лучше не иметь при себе и на себе никаких наклеек и нашивок с политическими лозунгами и государственной символикой. Символика обязательно будет кого-нибудь раздражать. Украинская — россиян, российская — украинцев, а европейская или американская — тех и других. Документы следует иметь при себе безупречные, то есть они должны быть без подчисток и исправлений, а на фотографиях в паспортах каждый должен быть похож сам на себя. Теоретически пропускные пункты на границе с Крымом открыты круглосуточно, но лучше пересекать кордон ранним утром. Днем перед переходами скапливаются большие очереди, а ночью там пусто, поэтому пограничники шерстят всех подряд.

Держаться на границе следует спокойно, ровно, вежливо, приветливо, на все вопросы и просьбы людей в форме реагировать быстро и адекватно. Не рекомендуется сидеть в машине с таким видом, как будто ты президент Украины, не следует пялиться на стражей границы в упор. Впрочем, и взгляд прятать тоже не нужно. Категорически нельзя нервничать и потеть при досмотре багажа, не рекомендуется много говорить, а тем более задавать глупые вопросы.

В разговоры о политике не следует вступать вообще. Ни при каких обстоятельствах. Особенно если эти разговоры инициируют попутчики или водители такси. С украинскими пограничниками тоже лучше не вступать в длительные беседы, причем на любые темы, не только политические. А они поговорить любят. Подолгу выясняют, кто и с какой целью пересекает границу с Крымом, и если кандидат на пересечение начинает спустя некоторое время путаться в «показаниях», то могут легко его развернуть.

Сложнее всего границу с Крымом переходить таким, как я, у которых пониженный интерес к общению с людьми, трудности в принятии решений, нарушенная концентрация внимания, проблемы с памятью, частые апатии, быстрая утомляемость, сильная раздражительность, недостаток мотивации, постоянное чувство вины и заниженная самооценка. Таким не стоит даже пытаться, как считает мой таксист. Но мне отступать некуда. Буду стараться изо всех сил. Тем более что все вышеперечисленные недостатки, включая быструю раздражительность, меркнут в сравнении с главным моим недостатком — паспортом гражданина России, который лежит сейчас во внутреннем кармане куртки.

Ну откуда же я мог знать, что гражданин России, желающий проехать с территории Украины на территорию Крыма, должен в первую очередь озаботиться получением некой специальной бумажки, которую выдает украинская миграционная служба на украинском языке? Что это за пропуск и дают ли его кому-то на самом деле — таксист Василий не знает да и не стремится узнать, поскольку сумасшедших россиян, желающих попасть в Крым через украинский пропускной пункт «Чонгар», ему еще не доводилось видеть ни разу. Я — первый. И я даже немного этим горжусь.

Василий предполагает, что без спецпропуска проскочить все же удастся, но сделать это будет непросто. И потребуется какой-нибудь веский повод. Более веский, чем детская мечта о посещении Воронцовского дворца или «Ласточкиного гнезда».

— А если у меня бабушка в Феодосии смертельно заболела? — уточняю я.

— Вот про бабушку лучше вообще не вспоминать, — смеется таксист. — У каждого второго, кто едет в Крым, обязательно болеют бабушки в Феодосии, Симферополе, Севастополе, Саках и Евпатории. И практически все они при смерти.

— И что же мне делать?

— Не паниковать, — советует таксист. — Сами-то откуда?

— Сами-то? Из Сибири мы.

— Ну, тогда вообще базара нет, если из Сибири. — Василий удовлетворенно скалится. — У нас к сибирякам особое отношение. Чонгар от фашистов сибирская дивизия освобождала.

— В смысле? От каких фашистов? — не сразу понимаю я.

— От тех самых. Которые Гитлера к власти привели. У нас и памятник есть воинам-сибирякам. Мы его на майские от херсонских бандеровцев защищали. Понаехали тут, понимаешь! А мы цепью вокруг памятника, и хрен им в глотку!

— А, ну теперь ситуация стала понятнее, — киваю я.

Пункт пропуска «Чонгар» — это узкая серая дорога, черные пыльные обочины, раскатанные миллионами колес, пылящие даже зимой, заборы, измеряемые сотнями погонных метров, они из тускло поблескивающей, а местами и ржавой металлической сетки, шлагбаумы, несколько сине-желтых будок, странного вида временное сооружение из выстроенных в ряд вагончиков, наспех обшитых щитами из прессованной щепы, и длинный односкатный шиферный навес. Летом, когда границу между Украиной и Крымом люди переходят массово, да еще и с детьми, над «Чонгаром» круглосуточно клубятся страх и усталость, слышится непрекращающийся гомон.

А зимой здесь пусто. Сейчас тишину могли бы разбавить пассажиры автобуса, прибывшего из Харькова, но хмурые харьковчане в однотонной мешковатой одежде жмутся под навесом молча и как-то совсем обреченно. Никто никуда не торопится, что удивительно. Я тоже не тороплюсь к вагончику, где проверяют документы, и занимаю место в самом хвосте очереди. Мне здесь всё интересно. Я наблюдатель за происходящим, ведь область пограничья — это особенное и противоречивое образование, в котором соединяется несоединимое и устанавливается предел возможностям человека.

Я где-то читал, что опыт прохождения границы обостряет восприятие мира и дает возможность для познания более глубокого слоя жизни, поскольку на границе ставятся под сомнение все нормы и критерии. Считается, что здесь заканчивается одна реальность, а на другой стороне начинается другая, и даже время на границе ощущается как-то иначе, что оно течет как бы слегка параллельно основному потоку. И я действительно вижу, как люди, словно в замедленной съемке, предъявляют свои паспорта неторопливому пограничнику за мутным от грязи стеклом, что-то тихо говорят, заторможенно кивают головами, а потом протискиваются через узкий турникет и попадают на нейтральную территорию.

Куда они все идут потом — не видно из-за тумана, сколько ни заглядывай через забор. Теоретически я знаю, что в нескольких километрах за КПП «Чонгар» находится тот самый знаменитый Чонгарский пролив, а через него переброшен тот самый мост, в опорах которого с украинской стороны уложили, как уверяют злые языки, две сотни килограммов тринитротолуола, а сразу за мостом — настоящая благодать, в смысле крымский КПП «Джанкой». Но это чисто теоретически. На практике же я вижу, как грязный туман сгущается сразу за металлической сеткой, и люди тонут в этом тумане, растворяются в зыбкой пограничности.

Очередь переминается с ноги на ногу, кряхтит, пыхтит, вздыхает, потеет, выпускает кишечные газы, шелестит о чем-то своем, словно осенний лес, но вперед продвигается крайне медленно. Мне нечем занять мозги, и от этого в голову лезет всякое. Я знаю, что лучше всего тревожность глушить абстрактной тарабарщиной, поэтому тщательно вспоминаю весь тот бред, который когда-то читал о границе.

Ну да, нормальному человеку в такое трудно поверить, но есть люди, которые искренне считают, будто бы граница не столько разделяет, сколько соединяет разное, формируя особый «мир на границе». Они уверены, что в этих пограничных, предельных состояниях становится возможным даже выход человека к более глубоким смыслам, иногда приобретающим характер «судьбоносных событий». Они думают, что граница — это не данность, а заданность смыслов. Поскольку смысл всегда где-то в самой глубине, в сущности, а сущность никогда не проявляется сразу, то и движение смыслов никогда не бывает равномерным, в какой-то момент обязательно происходит разрыв.

Не имею ни малейшего представления, как должен выглядеть этот разрыв шаблона, поэтому кручу головой и на всякий случай запоминаю все увиденное в мельчайших подробностях, чтобы потом, если появится такая возможность, пересказать свои ощущения специалистам по границе. Они ведь никогда здесь не бывали. В большинстве своем они хорошо умеют складывать умные слова в произвольном порядке, но вот физических контактов с реальной границей — я более чем уверен — эти специалисты побаиваются. Предложи им для расширения границ собственного чувственного опыта пройти через пункт пропуска «Чонгар» — они все умрут от страха еще по дороге. Они же специалисты в широком смысле, а в узком — это уже не к ним…

От нечего делать разглядываю очередь. Молодая девушка с кожаным рюкзачком смотрит исключительно перед собой и держится независимо. Две степенные дамы прижимают к груди ручную кладь. Некоторые хоть и переговариваются друг с другом, но делают это вполголоса, почти шепотом. Впереди меня опирается на алюминиевую палку старушка в темном шерстяном платке и темно-зеленом болоньевом плаще, выпущенном не позже середины семидесятых годов прошлого века. Ее, видимо, сопровождает сын — побитый жизнью мужчина лет сорока с землистым лицом. Ему зябко. Одет он явно не по погоде — в серый клетчатый пиджак, широкие черные джинсы, серую мохеровую кепку и темно-синие кеды.

Я закрываю глаза и резко втягиваю носом воздух. Он здесь тяжелый, наполненный какой-то совершенно безумной смесью запахов. Пограничный переход «Чонгар» пахнет одновременно сырой землей, страхом, тревогой, пластиком, разогретой сталью, дизельным топливом, синтетическим машинным маслом и почему-то прелыми листьями. За моей спиной пристраивается семейная пара с сынишкой лет шести и большим черным чемоданом. Мальчишка задумчиво вертит в руках трансформер. Он с ним уже наигрался, и сейчас парню скучно. Зажатый между родителями и чемоданом, он крутит головой по сторонам, изучает стыки между листами шифера и медленно пятится назад, прощупывая границы дозволенного на узкой полосе между Украиной и Крымом.

Но граница — это все же не черная дыра, и время здесь не может растягиваться до бесконечности. Старушку с «клетчатым» сыном успешно поглощает туман, и вот я вплотную приближаюсь к паспортному контролю. Трижды произношу шепотом короткую молитву и протягиваю документ хмурому лейтенанту-пограничнику. Он механически берет его в руки и упирается взглядом в двуглавого орла на обложке. Брови пограничника удивленно приподнимаются, он переводит непонимающий взгляд на меня, потом опять на паспорт, открывает первую страницу, смотрит на фото и опять поднимает взгляд на меня, как бы еще сомневаясь, а не мираж ли у него в руках.

— Фамилия, имя, отчество, куда следуем? — произносит пограничник автоматически.

Я озвучиваю свои паспортные данные раздельно, внятно, почти по слогам. Цель моя — туризм.

— Гражданин РФ? — уточняет лейтенант. На его лице читается неверие в реальность происходящего. Он даже зависает на несколько секунд перед тем, как нажать кнопку вызова подмоги. — Пройдите на личный досмотр, Ульян Сергеевич.

— На досмотр? — обреченно переспрашиваю я. — Зачем? У меня из личных вещей только рюкзак.

Но пограничник уже берет себя в руки. Он уже способен действовать решительно. Он машет кому-то сзади себя и кричит:

— Михайлусь, займись гражданином РФ.

Открывается малоприметная дверь, из нее вываливается двухметровый прапорщик и бурчит: «А як же! Обов’язково. Пройдемте, гражданин».

Я вынужден подчиниться грубой силе.

— Ждите, — говорит мне прапорщик, кивая на пустой стул за железной перегородкой в углу вагончика, и куда-то уходит, плотно прикрыв за собой дверь…

Немного о себе. Не алкоголик, не курильщик, не наркоман, не игроман, не шопоголик, не бабник, не транжира, не скупердяй, не предприниматель, не лентяй, не страдал никакими маниакальными и сексуальными расстройствами. Вполне себе рядовой циклотим. У меня пониженный интерес к жизни и общению с людьми, явные трудности с принятием решений, нарушенная концентрация внимания, давние проблемы с памятью, частые апатии, быстрая утомляемость, сильная раздражительность, недостаток мотивации, постоянное чувство вины, заниженная самооценка, повышенный аппетит, низкое либидо, меня часто преследуют идеи саморазрушения, а по ночам регулярно донимает бессонница, во время которой со мной по очереди ведут назидательные беседы моя покойная бабушка и демон Бегемот.

Всю свою сознательную жизнь я проторчал в Сибири, на берегу великой реки Оби, чем совсем не горжусь. Место, честно говоря, отвратительное, несмотря на большое количество солнечных дней. Не Лазурный берег. Настоящую гордость за Сибирь я испытал всего трижды. Два раза это случилось быстро и неожиданно, как ночная поллюция, и я почти ничего не успел понять по причине юного возраста. Первый раз, когда в младших классах мне прицепили звездочку с портретом кудрявого Володи Ульянова. Второй раз, когда повязали красный галстук советского пионера.

А вот в третий раз все произошло осознанно. К тому времени СССР вместе с пионерией, комсомолом и кодексом строителя коммунизма благополучно скончались, а Европа пребывала в панике по поводу активной фазы исландского вулкана с эльфийским именем Эйяфьятлайокудль. Вулкан пыхтел и выбрасывал в небо над Северной Атлантикой миллионы кубометров серой субстанции, которую одни называли вулканической пылью, другие — тефрой, и эта на редкость летучая дрянь буквально за пару дней распространилась над всей Европой, после чего небо потемнело и стало создавать опасность для пролетающих по нему авиадвигателей. Напуганные авиапассажиры набились в аэропорты, как норвежская селедка в финские консервные банки, совершенно не понимая, что будет с Европой завтра.

Исландские вулканологи никаких вразумительных ответов не давали. Только свистящим шепотом рассказывали про предпоследнее извержение многоуважаемого Эйяфьятлайокудля, которое началось в декабре одна тысяча восемьсот двадцать первого года, а завершилось в январе одна тысяча восемьсот двадцать третьего. Отдельные пессимисты из числа ученых заговорили даже о полном прекращении всех полетов над Европой чуть ли не на годы, поскольку в Исландии, мол, вулканов много и ожидается дальнейший рост их активности. А я слушал всю эту ахинею и почти неделю гордился местом, где живу.