Читаем Улети на небо онлайн бесплатно
Опубликовано в журнале:
«Знамя» 2015, №1
Владимир Лидский Улети на небо Повесть
Мутным вечером 5 августа 1918 года в тяжелых влажных сумерках, пропитанных гнилостными испарениями приволжских зарослей, добровольческая армия вышла на казанские рубежи. Речная флотилия, высадив чехов у пристаней, в нескольких километрах от города, продвинулась по Волге немного выше и у деревни Верхний Услон оставила отряд подполковника Каппеля. Остальные войска миновали Казань и поднялись еще дальше, где в районе Романовского моста вступили в артиллерийскую дуэль с береговыми орудиями красных.
«Первыми в прямой бой ввязались чехи. Им противостояли Мусульман-ский коммунистический отряд имени пророка Мухаммеда и Первый татаро-башкирский батальон имени Мекки и Медины. Под сильным пулеметным огнем чехи начали наступление на южные окраины города. Одновременно на Казань обрушилась артиллерия. Красные сражались отчаянно, но озлобленные чехи в стремительной и яростной атаке быстро подошли к окраинным кварталам и вступили с врагом в рукопашную…
Под ногами корчились раненые, со штыков стекала густая горячая кровь и, скапливаясь на мостовой, превращалась в бурый холодный студень… бойцы оскальзывались на нем и падали, но продолжали, сцепившись друг с другом, барахтаться в зловонной дымящейся жиже. Мусульманские отряды уже отступали, а чехи, преследуя их, начали медленно втягиваться в город, чтобы на плечах отступающих продвинуться к центру, но… из-за спин красных неожиданно показались свежие силы, — то были закаленные в битвах латышские стрелки, покрывшие себя неувядаемой славой еще в 1915-м под Ригой и не пустившие немцев на Петроград, — стойкие воины, спаянные железной дисциплиной и взаимовыручкой, жестокие и бесстрашные. Они принялись теснить чехов, и чехи дрогнули, — беспорядочно отстреливаясь, их цепи стали отступать на исходные позиции, к пристаням. Латыши дрались дерзко, с ожесточением, видно, не хотели терять чего-то своего, заветного, оставленного в осажденной Казани, и Мусульманский коммунистический отряд имени пророка Мухаммеда вместе с Первым татаро-башкирским батальоном имени Мекки и Медины, увлеченные порывом своих интернациональных братьев, крепче сжимали в уставших руках тяжелые винтовки и увереннее шли на врага. Латыши выдвинулись вперед и принялись резать чехов штыками, но тут в тыл красным ударил непонятно кто, и драка завязалась с обеих сторон фронта. Выправил положение, как выяснилось впоследствии, сербский батальон майора Благотича, который, не желая воевать на стороне красных, вышел из казанского Кремля и неожиданно ударил по их тылам и флангам. Остатки мусульманских соединений ринулись в улицы, и спас их только заградительный огонь броневиков, закрывших городские предместья смертоносной завесою.
Сумерки сменились вязкой тьмой, подул сильный ветер, и где-то в степи вспыхнул на мгновение холодный белый свет. Ледяные капли упали на головы людей, и следом загрохотало так, будто глубоко в тылу атакующих заработала мощная артиллерия. Но грозный звук рассыпался сухим треском, все более мельчавшим по мере приближения к залегшим цепям, и в конце концов превратился в успокоительный шелест тяжелого ливня…»
Полковник закрыл тетрадь и подвинул ее на угол стола. Включив двигатель своего инвалидного кресла, он повернул ручку управления и подъехал к окну. Харбинскую мостовую поливал горячий муссонный ливень. Раскаленный асфальт парил.
Полковник поежился. Он сидел, скорчившись, на холодной земле, с неба хлестал ледяной дождь; ему было девятнадцать лет, а на плечах его лежали погоны поручика.
Полковнику уже не хотелось жить дальше, потому что, когда приходит твой сто шестой день рождения, думал он, жизнь каким-то образом утрачивает свой смысл.
Утром приходил молодой китаец из Харбинского общества призрения, прибрался в квартире — молча, без слов, а зачем слова… да и ему ли поздравлять старика с днем рождения? Кто вообще может его сегодня поздравить? Те, кто в 24-м стали безродными апатридами и, потеряв работу на КВЖД, в течение двух-трех лет рассеялись по миру? Нет, из них никого уже не осталось на свете. Может быть, те, кто в 35-м, после японской оккупации Манчжурии, был вывезен в СССР и прямиком попал в лагеря по обвинениям в шпионаже и контрреволюционной деятельности? Нет, конечно, те ушли в иные миры даже раньше. А может, те, кто спустя еще десять лет были репрессированы в ходе победного послевоенного марша Советской армии, или те, кого насильственно репатриировали в 52-м? В течение каких-то тридцати лет русских выжгли из Харбина до основания, до корней, и совсем уж остатки некогда огромной общины погибли здесь во времена Культурной революции.
Некому поздравить старого полковника с днем рождения, нету на земле того человека, который мог бы приветствовать его в этот день и желать ему здоровья и долгих лет жизни. Сколько можно еще прожить на этом свете и в этом мире, который ничему не учится, а только продолжает сражаться сам с собою, как будто бы поставив перед своими детьми странную, абсурдную цель — уничтожить, залив человеческою кровью, все сущности земные, потопить в этой крови цивилизацию и культуру. Сто шесть лет — слишком большой для человека срок; полковник давно уже устал жить и не хотел более оставаться на этом свете, но тот свет пока не собирался принимать его.
Вот тебе девятнадцать лет, думал полковник, возвращаясь на мокрую приволжскую равнину, и ты не полковник, а только поручик с безликой фамилией Иванов, и вот ты сидишь, скорчившись на холодной земле под ледяным ливнем, и слышишь приказ залечь… а куда залечь, если вокруг жидкая грязь и поблизости нет никаких укрытий?
«Чехи стали устраиваться кто как мог, приготовляясь к долгой холодной ночи, красные в городе, утащив раненых и умостив их внутри занятых помещений, принялись зализывать раны, а мусульманские воины, те, кому посчастливилось избежать пуль и осколков в бою, постелили молитвенные коврики и встали на вечерний намаз. Они истово молились, призывая Аллаха ради помощи в сохранении Казани, и не видели, как грозо┬вые тучи на небе с треском разорвались и открыли взорам всех страждущих, каковые могли бы оказаться в тот миг на улицах, в полях или на иных просторах земли, яркую полную Луну. Мусульманский коммунистический отряд и татаро-башкирский батальон подверглись жесточайшему разгрому, и потому молитва солдат была так горяча и отчаянна, так требовательна и одновременно жалобна, что Луна, принимавшая их яростные мольбы, не выдержала молитвенного напора и раскололась надвое, превратившись в два усеченных серпа, и желтые крошки ее плоти разлетелись по всей Вселенной. Глухой рокот сопровождал это небесное знамение, но мусульмане его не слышали, а чехи, напротив, устремив удивленные взоры в небо, чутко прислушивались. «Это похоронный марш, — думали они, — и картина разрушения… город обречен и будет повержен».
Полковник вспомнил, как он успокоился тогда, увидев расколовшуюся Луну, прижался теснее к товарищам и задремал вместе с ними под холодным дождем.
Утром Казань была взята. Высадившись на волжский берег, по городу ударил Каппель и вызвал своим стремительным броском дичайшую панику в тылах противника; путь ему преградили потрепанные накануне латышские стрелки и составленный из венгров и австрийцев Интернациональный батальон имени Карла Маркса, но Каппель смел их со своего пути. На юге вновь атаковали чехи, предварительно разбомбив артиллерией Адмиралтейскую слободу; их отряды начали наступление в сторону Кремля, и в этот решающий момент в городе вспыхнуло офицерское восстание белого подполья. Крыши и чердаки превратились в пулеметные точки, сыпавшие раскаленный металл на беспорядочно оборонявшиеся отряды красных. К вечеру белогвардейцы рассекли соединения врагов пополам, — часть красных пыталась прорваться в сторону Свияж-ска, другая — меньшая — на север, в район Арска. Город был практически взят, лишь одна злобная заноза оставалась еще в его измученном теле: район электростанции продолжал отчаянно обороняться, и державшие его бойцы, под водительством исламо-марксистского пророка Султан-Галиева, уже ни на что не надеялись и ничего не хотели. Они мечтали только о смерти, если человек вообще может о ней мечтать, потому что понимали: попадать в плен к белым — нельзя.
Численность красных отрядов в разы превосходила численность белых, за красными было огромное преимущество в вооружении и капитальные, построенные по всем правилам фортификационной науки укрепления, но… только два дня понадобилось белым, чтобы освободить город. Каппель триумфально вошел в Казань, захватив неслыханные трофеи: склады с оружием, боеприпасами, обмундированием и медикаментами, а главное, золотой запас Российской империи — шестьсот пятьдесят миллионов золотых рублей в монетах ХVIII–XIX веков, слитки и самородки, платиновые полоски, драгоценности и сто миллионов рублей кредитными знаками.
Победа сопровождалась террором; латышские и татаро-башкирские лидеры, комиссары и рабочие вожаки были безжалостно расстреляны».
Полковник глядел в окно и сквозь горячий парок, поднимающийся с политой муссонными дождями блестящей мостовой, видел щербатые стены казан-ских домов, возле которых стояли дрожащие люди в растерзанных одеждах, и глаза их уже ничего не выражали, а напротив них, всего в нескольких шагах, ладили к своим плечам винтовки горящие мщением расстрельщики. Жутко было смотреть на эти сцены озверения и скотства: одни утоляли свою жажду мести, другие — в паническом страхе ждали своей очереди на заклание; проходя мимо таких картин, поручик старался не видеть этого ужаса, но видел, видел… и вот теперь, спустя восемьдесят семь лет, воспоминания продолжали жечь душу и не позволяли успокоиться его исстрадавшемуся сердцу.
И эти ставшие обыденными расстрелы, эти сцены безжалостной бойни и равнодушного мучительства, эти изуродованные трупы, валяющиеся под стенами домов, с каждым прожитым годом не забывались, а, напротив, еще сильнее мучили совесть, как будто бы именно он, поручик Иванов, лично участвовал в публичных экзекуциях. Он видел убитых красных, убитых белых, убитых, не имевших никакой политической окраски, — детей, женщин, стариков, — и ему казалось, что его крутит какой-то сатанинский вихрь…
В Свияжске, куда он был направлен для сбора разведданных, и вовсе происходило что-то жуткое: в город прибыл наркомвоен Троцкий и принялся с тупым ожесточением расстреливать своих.
«Одевшись деревенским пареньком, я ходил по Свияжску и слушал разговоры, — слухи были порой фантастические, но в любом случае страшные и угрожающие. Рассказывали, будто в первый же день Троцкий принял доклад некоего Алексея Попова, коменданта бронепоезда «Беспощадный», и спросил его о потерях в Казани.
«Ни убитых, ни раненых, товарищ наркомвоен!» — гордо ответил комендант. «Стало быть, бронепоезд покинул город без боя, — сказал Троцкий. И добавил после небольшой паузы, презрительно вглядываясь в бледнеющего на глазах коменданта: — Вы будете расстреляны».
Рассказывали также, что поезд Троцкого вскоре после прибытия был атакован войсками Комуча, а 2-й Петроградский полк красных, державший оборону, не устоял перед этим натиском и бежал с поля боя. Троцкий был в ярости и, когда нападение отбили, объявил всех бежавших предателями, приказав расстрелять каждого десятого сообразно жребию. Не избежали этой участи ни командир полка, ни комиссар, ни бойцы-коммунисты, — каждый, кому достался жребий, невзирая на должность и звание, был безжалостно расстрелян. Убитых даже не стали хоронить, трупы бросили в Волгу, да еще подвергли глумлению, порубив тела винтами речных катеров.
Войска глухо замкнулись и замерли в ужасе.
Поговаривали также, что в поезде Троцкого на открытой платформе прибыл из Петрограда некий монумент, предполагаемый к установке в Свияжске ради поднятия боевого духа красных бойцов. Городские обыватели, до которых дошел слух, со страхом передавали дальше, будто бы памятник обозленный наркомвоен собирается поставить не кому-нибудь, а Иуде Искариоту. И Троцкий вскоре подтвердил это.
В тот день город с самого утра был залит дождем. Несмотря на холод и непогоду, бойцы выстроились по периметру главной городской площади. В центре ее на небольшом постаменте стоял памятник, укрытый серым намокшим полотном. Позади солдатских рядов маялись мокрые насквозь горожане и со страхом наблюдали за событиями на площади, погрузившейся в мрачные тяжелые сумерки.
«Антихристы, — исподтишка крестилась замотанная в платок баба в глубине толпы. — Как есть антихристы…»
Троцкий забрался в кузов грузовика, заботливо поставленного возле постамента, вгляделся в хмурые лица солдат и, подняв вверх согнутую в локте правую руку, прокричал в холодное дождевое пространство: «Бойцы! Слушай своего командира! Третьего дня мы стали свидетелями несмываемого позора, который навлекли на свои головы трусы и предатели 2-го Петроградского полка! Моею властью полк был подвергнут суровому наказанию, и каждого десятого его бойца мы безжалостно расстреляли согласно жребию! — Голос наркомвоена возрос и зазвенел беспощадной злобой. — К загнившей ране было приложено каленое железо! И так будет с каждым, едва лишь помыслившим об оставлении поля боя! Впредь каждый командир и каждый комиссар отступившего подразделения будет расстреливаться на месте без суда и следствия! Трусы и шкурники не уйдут от пули! Республика в опасности! Петроград и Москва задыхаются от нехватки продовольствия, заволжские города голодают, а тут, в Казани, засели проклятые буржуйские выродки, белочехи, пособники Антанты, захватили десятки миллионов пудов хлеба, астраханской рыбы, вырвали из наших рук нефть и бензин! Солдаты! Красные бойцы! Сегодня мы открываем памятник Иуде Искариоту, величайшему бунтовщику и революционеру, первому поднявшему руку на устоявшийся порядок и посмевшему свергнуть его! Мы должны идти его путем, полагаясь на свою интуицию, и помнить о том, что только бунт и связанное с ним крушение замшелых идеалов выведут нас на счастливую дорогу всеобщего благоденствия и благосостояния! Бойцы! Славные красные соколы! Пробил ваш час! Вспомните горькие рыдания ваших матерей, мольбы ваших голодных детей! Пусть же закипает наш яростный гнев против народных притеснителей, бессовестных эксплуататоров и поработителей! Вгрызайтесь в глотку ненавистному врагу, пейте его кровь, безжалостно убивайте его!».
