Читаем Улей онлайн бесплатно

День первый

Гребаный унылый октябрь. Неуправляемое чувство смуты гложет Адама. Бродит по венам. Стучит в темные уголки его души. Искушает разум, дымящий лихорадочными идеями. Вытаскивает наружу самые больные схемы.

Титов даже не пытается слушать лектора. Ожесточенно рисует в тетради диковатую композицию двух несовместимых стихий — воды и огня.

Его лучший друг и соратник по различного рода махинациям, Ромка Литвин, обсуждает местных «шкур[1]», беззаботно отпускает шутки, и сам же над ними ржет. А у Титова внутри скапливается ощущение невнятного напряжения и агрессии.

— Бл*дь, мне от Ольки скоро придется скрываться, — говорит Рома, заметив направленный в его сторону обожающий взгляд.

— Зачем? — не поднимая глаз, реагирует Адам. — Пошли ее, и дело с концом.

— Нет, Тит. Грубость — твоя прерогатива. А я так не работаю.

Титов надменно хмыкает и продолжает выводить на листе странные фигуры.

— Мне, вроде как, нравится, что она всегда под рукой, — слышит он рассуждения Литвина. — Понимаешь?

— Нет, не понимаю.

Адам, и правда, не понимает, что может быть интересного в том, чтобы держать рядом с собой одну девку, касаться ее тела изо дня в день, слушать въедающийся в мозг голосок. В глазах Титова Олька Розанова — самая обыкновенная идиотка и прилипала. Она даже не стерва. Мелкая, сухая и пресная, не пробуждающая у него ни малейшего интереса.

— Ладно, Тит, забей… Погляди-ка лучше на нашего Реутова, — прыснув со смеху в кулак, кивает Ромка на их общего школьного друга. На первом курсе все вместе они слыли безумной троицей. Но потом в Кирилла словно бес вселился. Он увлекся сокурсницей, и постепенно отдалился от друзей. — Сука, поверить не могу, что он бросил нас ради этой фифочки! А ведь подавал такие надежды! Теперь сидит, как дебил, в первом ряду, и косички ей заплетает, — не унимаясь, ржет Литвин. Тычет в направлении Кира рукой и заявляет: — Думаю, есть вероятность, что он… он просто подцепил какой-то инопланетный вирус.

Адам поднимает глаза. Смотрит сначала на Ромку, затем сканирует взглядом затылок Реутова. Кирилл, будто ощущая взгляд холодных глаз, оборачивается. Слегка тушуется, но кивает бывшим друзьям в знак приветствия. Впрочем, те никак не реагируют.

— Этот вирус, Рома, именуется любовью, — говорит Адам с подчеркнутым снисхождением, не отрывая от Реутова внимательного взгляда. — Инфицирование происходит различными путями и, в целом, на сам процесс не особо влияет. Пока проходит инкубационный период болезни, зараженные испытывают блаженство и эйфорию, — лениво указывает карандашом на Реутова и его подружку. — Жизнь — кайф! Понимаешь? За окном радуга, сиропный дождик, забавное облачко, люди — добрые великаны… А потом… БУ-У-УМ! — аффектируя объем сказанного, растягивает гласную и изображает руками «взрыв». — Исход, затухание, разочарование, боль… И человек полностью разбит. Ведь любить кого-то — значит признать, что он лучше, достойнее, умнее тебя. Запомни это, Рома. Ибо любовь — высшая мера духовной нищеты, — презрительно заключает Титов.

— Тебе-то, Тит, откуда знать? — язвит Ромка.

Адам склоняет голову на бок и указательным пальцем неторопливо трет бровь. Делает паузу, вынуждая Литвина заерзать на деревянном сидении.

— Потому что, Рома, многих людей я вижу насквозь, — произносит он невозмутимо. — Большинство — как стадо, настолько однообразно и предсказуемо, что пропадает всякий интерес как-то контактировать. Если посмотреть, все их мысли — в глазах.

— Да уж… Ты гениальный ублюдок, Титов.

— Без ложной скромности — так и есть.

Преподаватель обрывает лекцию и делает парням замечание, грозя в следующий раз без разбирательств выставить за дверь. Но все находящиеся в аудитории знают, что это лишь пустые слова. Администрация и преподавательский состав академии, чрезвычайно дорожа щедростью своего мецената Терентия Титова, закрывают глаза на любые выходки его сына.

Адам насмешливо кивает лектору. Его извинения больше походят на издевку, но профессор Железняков, не имея иного выбора, принимает их и, негодующе краснея, отворачивается к электронной доске.

В аудитории восстанавливается дремотная тишина, колеблемая только монотонным бормотанием лектора и редкими скрежетами шариковых ручек. Нервное напряжение снова скручивает и душит Адама. Схватив карандаш, он принимается отбивать бессмысленный неровный ритм.

А затем… Некое необъяснимое чувство заставляет Титова поднять голову и бесцельно уставиться на дверь аудитории.

Тишину прорезает резкий дребезжащий щелчок замка, и в лекционный зал влетает девушка. С беспорядочно разметавшимися темно-русыми волосами, в идеально сидящей по фигуре курсантской форме, с гипсом наперевес, с кричащим фиолетовым полумесяцем под левым глазом. Сердце Титова странно толкается в груди, будто узнавая ее. Но он ее не знает. Он, совершенно точно, видит ее впервые.

Отбрасывая карандаш, Адам сглатывает. Делает глубокий вдох и раздраженно напрягает скулы.

С глухой неприязнью отмечает, что практически вся аудитория как-либо реагирует на появление девушки: некоторые идиоты, отвесив челюсти, зависают; самые смелые восхищенно присвистывают; единицы громко комментируют. Перестает говорить седеющий профессор, застывая у электронной доски с детальным разбором устройства судна. Видимо, не так часто в морской академии встречаются курсантки с синяками и переломами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍При этом, сама девушка, никак не реагируя на неослабевающее к ней внимание, невозмутимо поднимается по ступеням. Поворачивает в пятый ряд и бесцеремонно проскальзывает за спинами уже сидящих в самый центр. Плюхается на деревянное сидение, подкрепив свое приземление громким восклицанием:

— Я на месте. Продолжаем.

Девчонка смотрится, как первоклассная сука. И Титову она сходу становится ненавистной.

[1]Здесь: девушки

Слегка прогнув спину, девчонка изящным взмахом здоровой руки отбрасывает длиннющие волосы назад, и они накрывают прижатые к парте ладони Адама. Он закипает от раздражения. Безобразно сквернословя, брезгливо сметает шелковые пряди.

Грубость Титова понукает девушку обернуться, и застыть на нем изучающим взглядом. Он встречает ее интерес с подчеркнутой холодностью. Открыто морозит взглядом. Пренебрегает ее разительной красотой, словно с большим бы удовольствием смотрел на кикимору болотную.

Адам ожидает, что его враждебность смутит и оттолкнет девчонку. Но ничего подобного не происходит. Ее диковинные черные глаза вспыхивают дерзкими огоньками, и Адам безошибочно узнает этот безрассудный азарт. Ведь подобный отблеск безумия слишком часто горит в его собственных глазах.

— Роман, — прерывает их напряженный контакт Литвин, протягивая девушке руку.

Она неохотно переключает внимание. Неспешно и сосредоточенно изучает Ромку. Адам читает равнодушие в ее потухшем взгляде, и ему, на удивление, небезразличен этот факт.

— Ева Исаева, — уверенно сообщает свое имя девушка, и снова в рядах курсантов повисает неестественная тишина. Похоже, один лишь Титов воспринимает столь весомую информацию беспристрастно.

— Здорово… — мычит Литвин, слегка бледнея от волнения. — На самом деле, приятно познакомится, — справляясь с замешательством, пытается улыбаться он. — Какими судьбами в Улье[1]? То есть, что я горожу… — он смущенно и поразительно громко хлопает рукой по парте. Рассеянно прижимает пальцы к губам. — Я, конечно, в курсе, что твой отец один из главных спонсоров академии…

— Мать, — поправляет его Ева.

— Что?

— Спонсор — моя мама. Отец занимается только бизнесом.

— Понятно. Так, почему ты оказалась в Улье именно сейчас?

— Перевелась из другого университета.

— Почему? Второй курс, середина семестра…

— Есть причины, — отрезает Исаева, красноречиво давая понять, что делиться ими она не намерена.

— Интересно… Я просто подумал…

— Хватит, — цедит Адам, грубо толкая Литвина плечом. — Пусть она возвращается к своему столу, — выразительно кивает в сторону Исаевой. — Надоело слушать вашу пустую трескотню.

Рома поджимает губы и закатывает глаза, но не пытается продолжать разговор.

— Прошу прощения, — отнюдь не извиняющимся тоном обращается к Адаму Исаева. — Скажи, пожалуйста, из какой пещеры ты вышел? Разве тебя не учили элементарным манерам поведения в обществе?

Адам собирается ответить Еве резко и грубо, чтобы в дальнейшем она боялась даже заговорить с ним. Но в последний момент в его расшатанном больном мозгу загорается дьявольская лампочка. А дальше начинается процесс, который уже невозможно остановить.

Расчетливо ухмыляясь, Титов решает как следует позабавиться с Исаевой.

— Какие-то проблемы, девочка?

— У тебя, да. Похоже, с воспитанием.

Адам хмыкает и растягивает губы в издевательской ухмылке.

— Я бы сказал, оно у меня напрочь отсутствует. А ты, смотрю, тоже дефектная, — указывая подбородком на Еву, акцентирует взгляд на ее переломе. — Ты когда-нибудь слышала про инстинкт самосохранения, девочка? Говорят, самый сильный из имеющихся у человека. Определяющий поведение.

Ева закусывает нижнюю губу, склоняет голову на бок и смотрит на Адама с едким прищуром.

— Для начала, назови свое имя.

Широкая настоящая улыбка невероятно преображает напряженное до этого момента лицо Титова, и в груди Исаевой отчего-то кислород стает клином.

— Адам, — выраженная пауза. — Адам Титов, — с гипертрофированным самомнением представляется парень. Будто, только услышав его имя, Исаева обязана пасть перед ним на колени.

— Надо же! — восклицает девушка с фальшивым энтузиазмом. — Какая радость! Какая приятность!

— Титовы и Исаевы? — бубнит кто-то слева от них. — Все равно, что Монтекки и Капулетти. Нафиг такая драма в Улье?

— Заткнись, придурок. Еще услышат, — усмиряет говорившего девичий голос. — Они, как те первородные Адам и Ева. Это гораздо хуже.

Невольное беспокойство ворошит сознание Исаевой. Но она практически сразу же заталкивает это чувство на самые задворки. Ей нет дела ни до того, о чем судачат простые смертные, ни до их приверженности к столь глупому историческому романтизму.

Рано или поздно, все эти невежды придут к разумному заключению: нет ничего сверхъестественного в том, что отпрыски владельцев двух самых влиятельных стивидорных компаний города учатся в морской академии. Если бы не мать, Исаева бы оказалась здесь еще год назад. Но Ольге Владимировне всегда хотелось для Евы чего-то большего. Вот она и отправила ее в юридическую академию. И, если размышлять философски, драка с Любашей и отчисление — вмешательство самой судьбы.

Цепляя на лицо очаровательную улыбку, Исаева смотрит исключительно на Титова. Пристально рассматривает бритые виски, холодные и въедливые глаза, выразительные черты лица, виднеющиеся из-под гюйса черные штрихи татуировок. Оценивает непредвзято, признавая очевидную мужскую привлекательность Адама.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Я знаю твоего отца, — заявляет Ева, намеренно используя в предложении глагол «знаю», а не «знакома». Потому что, встречаясь на общественных мероприятиях, Исаевы и Титов никогда не контактируют. Ева не знает, какая черная кошка между ними пробежала, но то, что их семьи — лютые недруги, слышит с раннего детства. — А вот ты, Адам, стало быть, нелюдимый?

Титов закусывает уголок нижней губы и ехидно ухмыляется.

— Стало быть, — с внушительным нажимом говорит он, — в отличие от тебя, не позволяю своему старику таскать себя на поводке.

На этот раз Ева не может парировать молниеносно. Титов умудряется ворваться внутрь нее. Не ведая того, хлестнуть глубоко. Или все же… расчетливо попадает в цель?

Девушка сжимает челюсти. Щурит глаза и напряженно, не размыкая стиснутых губ, улыбается.

— Как мило, Адам. Как мило, — фальшиво восхищается им. — С твоего позволения, я это запомню.

— Как тебе угодно, — так же любезно отвечает ей Титов. Окидывает ее лицо нарочито небрежным изучающим взглядом и низко выдыхает: — Эва.

Исаеву до крайности задевает насмешливое коверканье собственного имени. Она шумно втягивает воздух и резким тоном поправляет парня:

— Ева.

Но добивается лишь того, что Титов, выражая неподдельное веселье, нахально смеется.

— Прости. Дефект речи, — врет он. И с издевкой повторяет: — Эва.

Еву начинает потряхивать. Она едва сдерживается, чтобы не ударить парня.

— Клянусь, Титов, уже к концу этого семестра твоей наглости значительно поубавится.

— А кто это сказал? — продолжает издеваться парень.

— Я. Я сказала.

И тогда она впервые видит, как устрашающе стремительно меняется настроение Адама. От былого веселья не остается ни следа. Жесткий испытывающий взгляд впивается в лицо Евы.

— А ты, бл*дь, кто такая? — с резкими расстановками между словами вкрадчиво уточняет Титов. — И почему решила, что можешь со мной разговаривать?

«Да кто ТЫ, бл*дь, такой??? Что ТЫ о себе возомнил?»

Лицо девушки принимает решительно стервозное выражение.

— Я — Ева Исаева, — не дрогнув ни одним мускулом, надменно повторяет она. — Мне, дорогой Адам, можно все, что я сама себе позволю. — Наклоняется к Титову через парту и, играя интонацией голоса, низко шепчет ему: — I'm fucking wayward[2].

Наплевав на и без того сорванную ими лекцию, Титов поднимается, и Ева за ним вскакивает на ноги. Только, как бы сильно эта высокомерная сучка ни желала превосходить его, Адам нависает над ней, будто скала.

— Нестерпимо рад знакомству, — грубо выплевывает, прожигая ее взглядом. — I'm a muthafucking monster[3].

Исключительно идеальный английский Титова, и сама фраза накрывают Еву с головой. Она ощущает, как сумасшедшие мурашки ползут по ее коже. Как нетерпеливым стуком заходится сердце. И ее настолько впечатляют эти сильные ощущения, что некоторое время она ими попросту упивается.

Пронзительно трещит звонок, оповещая об окончании занятия. Но Адам и Ева замечают это, лишь когда мимо них протискиваются другие курсанты.

— Ты никто, Титов. И я докажу тебе это, — твердо заявляет Исаева, тыча пальцем ему в грудь.

Мимоходом пораженно отмечает, что у нее от волнения потеют ладони.

— Осторожно, Ева. Ты сильно рискуешь, вставая на моем пути. Я не сделаю поблажек только потому, что ты девчонка. Пройдусь по тебе, словно бульдозер.

От безжалостной угрозы, произнесенной злым и холодным голосом Титова, у девушки на секунду перехватывает дыхание. И все же она сохраняет уверенный тон, заявляя ему:

— Тебе меня не испугать.

— Я думаю, ты уже испугалась.

Ева насмешливо фыркает.

— Внимание, Адам Титов. Экстренное сообщение: в улье новая королева!

Пылающий взгляд и фиолетовая отметка под левым глазом вкупе с гипсом придают ей совершенно сумасбродный вид. Адам не может не оценить того, насколько она органична и естественна. Насколько беспечна и азартна. Насколько самоотверженна.