Читаем Уход в лес онлайн бесплатно

После конца войны в 1945 году в оккупированной союзниками Германии Юнге-ру сначала было запрещено публиковаться. Он отказался заполнить анкету для денацификации, чего требовали союзники, и продемонстрировал, в частности, этим своим отказом свою сдержанность по отношению к подобным методам. Юнгер воспользовался этим периодом, чтобы написать роман «Гелиополис» (1949) и подготовить к печати свои дневники «Излучения» (1949). Таким образом, он после отмены запрета на публикацию смог напомнить о себе общественности сразу двумя значительными произведениями. После этого Юнгер начал выражать свою позицию по отношению к проблемам современности в политической системе координат послевоенной Германии с помощью нескольких эссе, вызвавших большое внимание читателей. В них он четко высказывался относительно угрожающего нигилизма, относительно потери свободы и относительно конфликта между Западом и Востоком.

Наиболее актуальной до сегодняшнего дня из этих его книг можно назвать «Уход в лес», где рассматривается угроза личной свободе в современную эпоху. В момент выхода книги она должна была сбивать читателей с толку, так как Юнгер интерпретирует 1945 год отнюдь не как поворотный пункт, который, с победой союзников, принес якобы большую свободу. Он, скорее, наблюдает постоянную тенденцию на протяжении всего века к порабощению отдельного человека. К этому добавляется то, что Юнгер не делает различия между Востоком и Западом в вопросе свободы. Парламентская демократия и социалистическая народная демократия — это два лица одной и той же тенденции. Выборы превращаются в плебисциты, так как требование к согласию велико и, таким образом, в согласие может включаться также и выступающее против меньшинство. На примере выборного процесса, который совершается внешне свободно, Юнгер показывает зависимость отдельного человека от ожиданий, которые открыто или косвенно предъявляются к нему. Поэтому цифры результатов выборов, опросов и статистик не имеют значения, они не отражают правду. Отдельный человек должен оправдать себя, выдержать проверку вне этих величин, требует Юнгер, там, где к человеку предъявляются другие требования.

Человек, совершающий уход в лес, «партизан», образ которого Юнгер разрабатывает столь же метафорически, как образ рабочего двадцатью годами раньше, — это тот, кто решился на такой шаг. Он тем самым представляет собой то меньшинство, которое благодаря наследию и таланту выделяется на фоне прочей массы. Контроль требует использования обходных путей, которые ведут в лес и вместе с тем в те области, которые скрыты от невооруженного взгляда извне. Уход в лес — это новая концепция свободы, и она означает сопротивление в особенном смысле. Юнгер употребляет к тому же старый образ корабля, на борту которого мы находимся, так как не можем ускользнуть от нашего временного бытия. Единственным выходом является вечное бытие, уход в лес. Мужество, которое относится к этому пути, встречается редко. Юнгер, тем не менее, уверен, что эти мужественные люди появятся. Не в последнюю очередь потому, что того или другого, кто пока медлит, но кто пригоден к уходу в лес, к такому пути принудят обстоятельства.

Сопротивление партизана абсолютно, он не знает нейтралитета, прощения, заключения в крепость. Он не ожидает, что враг признает его аргументы, не говоря уже о том, чтобы поступать благородно. Он также знает, что в отношении него смертная казнь не отменяется.

Сопротивление, которое имеет в виду Юнгер, абсолютно, и ведет через смерть, сомнения, боль и одиночество. При этом Юнгер больше не мыслит националистически и определенно также не связывает со своим эссе «антивосточные намерения». Какую-то тенденцию в этом отношении можно заметить лишь в замечаниях Юнгера о ценности собственности, которая представляет собой гарант свободы — однако, только тогда, если человек может ее защищать.

Отчетливые экзистенционально-философские созвучия соответствовали мышлению времени и способствовали положительному восприятию эссе. За два года быстро появились последовательно четыре переиздания, книга вызвала многочисленные обсуждения. Ее отповедь коллективизму истолковывалась с многих точек зрения и охватывала широкий диапазон от подчеркивания на партизанском образе действий того, кто рискнет уйти в лес, до упреков автора в снобизме. Книгу критиковал, в частности, Эрнст Никиш, за то, что Юнгер в ней дал только критику, но не предложил политической перспективы. Однако, вероятно, именно на этом и основывается тот успех, который до сегодняшнего дня сохраняется у понятия «уходящего в лес», «партизана», уже независимо от эссе Юнгера: это понятие четко выражает альтернативу, действующую во все времена.

Уход в лес — за этим заголовком скрывается отнюдь не идиллия. Читателю следует приготовиться скорее к рискованному походу, который поведет его не только по еще непроторенным путям, но и выведет за пределы рассмотрения.

Речь идет об основном вопросе нашего времени, то есть, о вопросе, который в любом случае влечет за собой угрозу. Мы ведь много говорим о вопросах, как делали это уже наши отцы и деды. Но за это время, конечно, значительно изменилось то, что в этом смысле называют вопросом. Достаточно ли мы уже осознаем это?

Еще едва ли успели пройти времена, когда такие вопросы понимались как большие загадки, порой даже, как всемирные загадки, то есть — с оптимизмом, который приписывали их решению. Другие вопросы вообще считались скорее практическими проблемами, как женский вопрос или социальный вопрос. Эти проблемы тоже считали разрешимыми, хотя не столько путем исследований, сколько в ходе развития общества к новым порядкам.

Между тем социальный вопрос на обширных территориях нашей планеты был решен. Бесклассовое общество разработало его настолько, что он стал скорее частью внешней политики. Естественно, это не значит, что вопросы тем самым исчезают вообще, как полагали в первом порыве энтузиазма — скорее, их сменяют другие и еще более жгучие. Мы здесь займемся как раз одним таким вопросом.

Читатель по самому себе сознает, что существо вопроса изменилось. Мы живем во времена, в которых к нам беспрерывно подходят задающие вопросы силы. И эти силы наполнены не только идеальной любознательностью. Когда они подходят к нам с их вопросами, они не ожидают от нас, что мы внесем свой вклад в объективную правду, даже не то, что мы поспособствуем решению проблем. Для них важно не наше решение, а наш ответ.

Это важное различие. Оно сближает вопросы с допросами. Можно проследить это по развитию, которое ведет от выборного бюллетеня к анкете. Выборный бюллетень нацелен на установление чистых числовых соотношений и их оценку. Он должен установить волю избирателя, и выборный процесс направлен на то, чтобы эта воля была выражена по возможности чисто и без чужих влияний. Поэтому выбор сопровождается также чувством безопасности, даже власти, как это отличает свободное проводимое в правовом пространстве волеизъявление.

Современник, которому приходится сдавать анкету, весьма сильно отдален от такой безопасности. Ответы, которые он выдает, влекут за собой тяжелые последствия; часто от них зависит его судьба. Видно, как человек приходит в такое положение, в котором от него требуют создавать документы, которые рассчитаны на его гибель. А гибель сейчас могут предопределить совсем пустяковые вещи.

Становится очевидным, что в этом изменении задавания вопросов намечается совсем другой порядок, чем мы находили его в начале нашего века. Здесь больше нет былой безопасности, и наше мышление должно к этому готовиться. Вопросы подбираются все ближе, все безотлагательнее к нашей жизни, и все более важным становится тот способ, как мы на них отвечаем. При этом нужно иметь в виду, что молчание — это тоже ответ. Нас спросят, почему мы молчали тогда-то и там-то, и за это нам придется расплачиваться. Это тупики времени, которых не избежит никто.

Примечательно, как в таком положении всё становится ответом в этом особенном смысле, и — тем самым — становится материалом для ответственности. Так, вероятно, сегодня люди еще не достаточно отчетливо видят, в какой степени, например, избирательный бюллетень превратился в анкету. Однако человек, которому не посчастливилось жить в заповеднике, в той степени, насколько он действует, это хорошо осознает. Мы же всегда скорее согласовываем с угрозой наши действия, нежели наши теории. Но только с осознанием мы достигнем новой безопасности.

Итак, избиратель, о котором мы думаем, приближается к урне с совсем другими чувствами, чем его отец или дедушка. Он наверняка предпочел бы остаться от нее в стороне, но, все же, именно в этом как раз бы и выразился его недвусмысленный ответ. Но также и участие кажется опасным, там, где приходится учитывать дактилоскопию и хитрые статистические процессы. Почему все же нужно выбирать в таком положении, в котором больше нет выбора?

Ответ состоит в том, что нашему избирателю предоставляется возможность с помощью избирательного бюллетеня принять участие в акте пожертвования одобрения. Не каждый признается достойным этой привилегии — так в списках, конечно, отсутствуют имена бесчисленных неизвестных, из которых набирают новые армии рабов. Поэтому избиратель обычно знает, что от него ожидается.

В этом отношении вопрос представляется ясным. В той мере, в которой развиваются диктатуры, они заменяют свободные выборы плебисцитом. Однако объем плебисцита превосходит тот сегмент, который до него получали выборы. Выбор скорее становится одной из форм плебисцита.

Плебисцит может носить общественный характер, где руководители или символы государства выставляют себя напоказ.

Вид больших, страстно возбужденных масс — это один из самых важных признаков того, что мы вошли в новый век. В такой области господствует если и не единодушие, то все-таки, определенно единогласие, так как если где-то здесь поднимется вдруг другой, несогласный голос, то тут же образуются вихри, которые уничтожат носителя этого голоса. Поэтому одиночка, который захочет тут обратить на себя внимание таким образом, может сразу решиться на покушение: по конечным последствиям результат для него будет одинаковым.

Но там, где плебисцит маскируется под свободный выбор, там придают значение тайному характеру. Диктатура тем самым стремится привести доказательства того, что она не только опирается на огромное большинство, но что одобрение ее укоренилось в то же время в свободной воле отдельных людей. Искусство руководства состоит не только в умении правильно ставить вопрос, но и в режиссуре, которая является монопольной. Она должна представлять процесс в форме мощного хора, вызывающего ужас и восхищение.

До этого момента проблемы кажутся очевидными, хотя для более старого наблюдателя они новы. Избиратель сталкивается с вопросом, ответить на который по убедительным причинам стоит так, чтобы услужить спрашивающему. Но настоящая трудность состоит в том, что в то же самое время должна сохраняться иллюзия свободы. И вместе с тем вопрос выливается, как и каждый моральный процесс в этих пространствах, в статистику. Ее деталями мы займемся ниже. Они приведут нас к нашей теме.

С технической точки зрения, выборы, при которых 100 % голосов отдаются тому, кому нужно, едва ли представляют трудность. Эту цифру уже достигали, даже превосходили, так что в определенных районах в результате появлялось больше голосов, чем избирателей. Это указывает на ошибки в режиссуре, которых нельзя требовать от всего населения. Там, где этим вопросом занимаются более тонкие пропагандисты в произведении, результат может быть, например, таким: 100 % — это идеальная цифра, которая, как все идеалы, всегда остается недостижимой. Потому можно лишь приблизиться к ней — очень похоже на то, как в спорте приближаются к определенным, также недостижимым рекордам на доли секунд или метров. Насколько велико теперь может быть сближение, это снова определяется множеством переплетенных между собой соображений.

Там, где диктатура уже сильно укреплена, 90 % «за» было бы уже слишком мало. Ведь тогда среди каждых десяти человек скрывался бы один тайный противник: такая мысль не должна прийти в голову массам. Зато 2 % недействительных и поданных против голосов были бы не только терпимым, но и вполне благоприятным количеством. Мы не хотим здесь рассматривать эти два процента просто в качестве пустого металла или отмахнуться о них. Они достойны более подробного рассмотрения. Сегодня как раз в остатках можно найти самое неожиданное.

Польза от этих обоих голосов для организатора — двойная: во-первых, они дают остальным 98 % голосам курс, свидетельствуя, что каждый из избирателей мог проголосовать так, как те 2 %. Тем самым его «да» приобретает больше ценности, становясь настоящим и действительным. Для диктатур важно доказательство того, что свобода говорить «нет» у них не вымерла. В этом кроется один из самых больших комплиментов, которые можно делать свободе.

Второе преимущество наших 2 % состоит в том, что они поддерживают беспрерывное движение, на которое обязаны ссылаться диктатуры. По этой причине они обычно все еще называют себя «партиями», хотя это бессмысленно. Идеал был бы достигнут при 100 %. Это повлекло бы за собой опасности, которые связаны с каждым конечным выполнением. Можно было бы даже почивать на лаврах гражданской войны. При виде каждого большого братания нужно спрашивать себя: где стоит враг? В то же время такие объединения — это одновременно и исключения — исключения третьего и ненавистного, который, тем не менее, необходим.

Пропаганде обязательно требуется ситуация, в которой враг государства, классовый враг, враг народа совершенно наголову разбит и стал уже почти смешным, но все-таки еще не совсем вымер.