Читаем УГРО-46 онлайн бесплатно

г. Зареченск, июнь 1946 года

Темнота отступала волнами. Сначала до меня пробился сильный запах, ядрёный табачный дух вперемешку с перегаром и смрадом. Потом прорезались звуки — пьяный гогот, звон стекла, женский надсадный хохот.

Кажется, ещё прежде, чем открыть глаза, я схватился за грудь — туда, где меня прошили пули. Три пули, одна за другой, я ведь помню боль, и как подкосились ноги, и как асфальт прыгнул в лицо. Но сейчас пальцы нащупали только грубую ткань. А под ней тёплую и вполне себе целую кожу.

Где же кровь? Ни дыр, ни бинтов… Черт побери, как? И рубаха была чужая. В широкую несуразную полоску и мешковатая, явно с чужого плеча. Точно с чужого, я б такую в жизни не надел.

— Ну чё, Кочерга, одыбался? — тряхнул меня за плечо мужик в засаленной тельняшке, с бугристым шрамом через всю левую щёку. — А мы думали, ты ласты склеил. Башкой-то зна-атно приложился.

Я сел, привалившись спиной к спинке жёсткой лавки.

Проморгался.

Нет, это не рай. Ну и, вроде, не ад. Вокруг было… очень антуражно, если можно так сказать про этакий гадюшник.

Натуральный кабак. Прокопчённый потолок, стены, выкрашенные в мутно-зелёный цвет, местами облупились до голой штукатурки. Сизый табачный туман висел стеной и шевелился, будто живой, когда кто-нибудь проходил мимо. Грубые дощатые столы с закусью и пойлом по всему залу. Вместо стульев — лавки, а на полу затоптанная шелуха от семечек и рыбья чешуя.

— Ха, да вы гляньте на Кочергу! — хохотнул второй, с гранёным стаканом в руке, за столом напротив.

Жидкость в стакане была прозрачная, но уж явно это не вода. На столе перед ним стояла чугунная сковорода с жареной картошкой, крупно нарезанное розовое сало и пучок зелёного лука прямо на газете. Почти новой ещё газете «Правда».

— Совсем квёлый Кочерга-то, — продолжал тот, что в тельняшке. — С одного стакана отъехал, перед людьми себя уронил!

Я моргнул. Потом ещё раз. Медленно обвёл взглядом зал.

Тут же крутились девки в длинных несуразных юбках и блузках с кружевными оборками. У одной волосы были закручены в тугие валики, у другой — высоко сплетены в «корзинку», какую я видел разве что на старых фотографиях в бабушкином альбоме. Но глаза подвели они себе — ого-го, а еще этот свекольный румянец на щеках. Хотя, может, и не свекольный, а от самогона.

В углу за чёрным облезлым роялем сидел тощий музыкант. Крышку инструмента вместо подпорки держало что-то другое — кажется, пристроили ножку от табуретки. Чёрный костюм на музыканте когда-то, видимо, напоминал фрак, но с тех пор прошло столько лет и впиталось столько пролитых напитков, что лацканы лоснились, а на локтях ткань и вовсе вытерлась. Он вяло перебирал клавиши и выдавал что-то томное и неопределённое.

— Э, маэстро! — гаркнул Тельняшка. — Хорош туфту лабать! Давай нашу, «Мурку» жарь! Чё ты мне тут Шуберта гонишь!

Музыкант послушно ударил по клавишам, и зал одобрительно загудел. Кто-то рядом подхватил сиплым голосом: «Прибыла в Одессу банда из Амура…»

Я проморгался и ещё раз оглядел обстановку. Что за бред? Сижу среди жулья, среди тех, с кем я боролся половину сознательной жизни, кого заковывал в браслеты и допрашивал ночами напролёт. Да ещё в таком странном месте, будто в другом времени.

И обстановка вокруг, ну натурально кино, когда постараются. Смартфонов не видно, телека или аппаратуры тоже, музыка льётся из рояля, а не из колонки. Вот только странно, что керосинка вместо софитов… За потёртым прилавком стоит разливала в грязноватом фартуке с аккуратно подстриженной бородкой, на его переносице застряло треснувшее пенсне. И протирает он гранёный стакан полотенцем с таким достоинством, будто обслуживает ресторан «Метрополь», а не эту нору.

Пришла спасительная мысль: наркоз. Конечно! Я выжил, меня прооперировали, я под наркозом, и мозг с потрясающей правдоподобностью выдаёт вот эту дичь. Насмотрелся за жизнь военных фильмов — вот и результат. Сейчас отпустит, и надо мной склонится фигуристая сестричка с бейджиком и доброй улыбкой: «Всё хорошо, операция прошла успешно».

Додумать я не успел.

С грохотом распахнулись двери, и к общему веселью вмиг добавилась драма. Внутрь ввалились… Хм…

— Стоять! Милиция! Всем оставаться на местах!

Ворвавшиеся были одеты в тёмно-синюю форму с бирюзовыми кантами. Гимнастерки и галифе. Фуражки со звездой, околыш на них тоже бирюзовый. А погоны на гимнастерках белые, сержанты и пара офицеров.

Маскарад, твою ж в пень. Такую форму я, конечно, тоже видел, но в местном музее МВД, когда согласовывал инсталляцию по своей биографии. Начальство тогда решило увековечить мою работу на Северном Кавказе в составе сводного отряда милиции, ну, я притащил снимки и пробитую пулей поясную фляжку. Прошёлся, помню, по залу у них, запомнился мне статный молодец-манекен, стоявший у входа, с табличкой: «форма образца сорок третьего года, была в ходу до сорок седьмого». Вместо петлиц уже погоны, тёмно-синее сукно, похожее на современное прокурорское, и вот эти бирюзовые, цвета волны, канты.

Вот только на манекене она выглядела музейным экспонатом, а на этих ребятах смотрелась так, как-то, что носят часто, используют в хвост и в гриву: с побелевшими швами и потёртыми локтями.

— Атас, менты! — заорал тот, что в тельняшке, и рука его метнулась под стол.

Другой из голенища выхватил финку. Кто-то схватился за бутылку.

В руке Тельняшки мелькнул «Вальтер». Он выхватил его споро, но всё равно вскинуть не успел. Получил сразу две пули в грудь.

Выстрелы ударили по ушам, в голове зазвенело — нет, точно не сплю. Тельняшка дёрнулся, и на груди, съедая полоски, расплылось красное пятно. Он удивлённо посмотрел вниз, будто не верил, что это и правда приключается с ним, и с грохотом повалился на дощатый пол. Пистолет, глухо стукнув о половицу, выскользнул из ослабевших пальцев.

Визг, крики! Девки бросились врассыпную. Музыкант нырнул под рояль — быстрей, чем суслик в нору.

— Всем лежать! — гаркнул один в форме и с пистолетом ТТ.

Контингент живенько попадал мордой в пол. Кто сам, а кому помогли прикладами и сапогами. У двоих милиционеров, а это несомненно были реальные менты, я своих за версту чую — были винтовки Мосина, у одного ППШ с узнаваемым круглым диском, и ещё трое вооружены пистолетами разных архаичных моделей. С ними несколько в гражданском, но тоже при короткоствольном оружии.

Нет, такое ни в одном сне не соорудишь.

Рояль замолчал, девки притихли. Только одна всхлипывала в углу, зажимая при этом себе рот ладонью.

— Так! Все на выход! — скомандовал усатый крепкий милиционер с капитанскими погонами.

Смуглое хмурое лицо, чёрные, с ранней сединой волосы, тяжёлый подбородок и пронзительные глаза, от которых урки отводили взгляд.

— Петухов! Кадочников! — крикнул он. — Марух здесь подержи. Следить, чтоб не выходили даже и носы попудрить. Остальных — на улицу!

— А музыканта куды?

— Сказал же, всех на улицу, кроме баб.

Милиционеров было с десяток, но на всю всю эту толпу их явно хватало.

Я ещё и проморгаться толком не успел, а тут такие события — только гляди. Ну, я и наблюдал. Те, что в гражданском, сноровисто заламывали руки, вязали, попутно прохлопывая карманы. Одежда на них была под стать обстановке: бесформенные балахонистые штаны с высоким поясом, грубые ботинки, по сравнению с которыми даже кирзачи последних лет показались бы элегантной обувью, и мятые рубахи. Весь гардеробчик в неброских серо-чёрных тонах.

— А ты чего развалился? — гаркнул на меня усатый капитан, и его пронзительные глаза упёрлись в меня, как два ствола. — Встал! Руки держи, чтоб я видел!

Я попробовал встать, но не вышло. Тогда заговорил:

— Я подполковник поли…

И осёкся.

Голос был чужой. Звонкий и молодой, без моей прокуренной хрипотцы и осиплости, нажитой за годы оперской работы. Голос мальчишки, у которого ещё всё впереди.

Руки-то я вскинул по команде — и теперь увидел их сам. Под ногтями въевшаяся чернота, будто у крестьянина, вот только мозолей не было вообще. И шрама старого от ножа на правой кисти тоже нет. Пальцы аккуратные, я бы сказал, музыкальные, хотя и грязные до безобразия.

Я перевёл взгляд на стену. Там висело огромное, засиженное мухами зеркало в потертой резной раме. М-да, какой там тебе подпол — из отражения на меня смотрел скуластый чернявый парень, молоденький и смазливенький. И, в общем-то, вполне себе почти мужик, если подкачаться, но этот хмельной блуждающий взгляд и обноски, в которые он, то есть я, одет — какая-то шальная голытьба. А еще затылок саднил, и когда я машинально потрогал, пальцы нащупали пульсирующую шишку размером с перепелиное яйцо.

От боли я поморщился, то же сделало и лицо в зеркале. Черт! Это был не я. Или теперь… я?

В рот просроченный компот, не сплю, получается. Наркозом тут и не пахло. Боль была реальная, а значит, и всё остальное — тоже. Я в другом теле и в другой эпохе.

Ну здравствуй, жопа, Новый год!

Мысли прервал усатый.

— А ну поднять его, он, видать, наглыкался до помутнения, — рявкнул капитан, ткнув узловатым пальцем в мою сторону.

Ко мне подскочили двое в форме, подхватили под руки и поволокли к выходу. Я старался перебирать ногами, но они заплетались, будто ватные.

Зашибись… Я еще и бухой в хворост.

Однако хмель из головы уходил, как ветром сдувало, будто моё сознание, то, настоящее, взрослое и оперское, выдавливало из этого молодого организма дрянь, которую тот в себя влил. Голова прояснялась с каждым шагом, вот только легче пока от этого не становилось.

Это как меня угораздило? Перед самой пенсией провалиться невесть куда и невесть в кого. И попробуй теперь докажи, что ты не рябчик.

Когда меня подтащили к капитану, тот остановился и с каким-то странным даже не удивлением, а, скорее, злорадством всмотрелся в моё лицо.

— Ба! Да это ж Кочерга, — он покачал головой. — А ты, стало быть, с Марьяновскими связался? Только же откинулся. И опять за старое. А я думал, ты после амнистии человечью жизнь на себя примеришь. Не по той дорожке топаешь, Кочергин. Тьфу ты…

— Да я… просто выпил лишку, — хмыкнул я, стараясь нагнать на себя честный вид. — Мне домой надо, родители ждут.

— Ага… Батю ты не знал, мать схоронил, совесть потерял. Богатая биография, прямо для стенгазеты.

После его слов в голове будто кинопленку запустили на ускоренной перемотке. Кадры мелькали один за другим, и я при этом всё понимал, всё схватывал, будто читал чужое личное дело, только все листы разом.

Алексей Фёдорович Кочергин. Двадцать пять лет от роду. Погоняло — Кочерга. Домушник, щипач, мелкий вор на подхвате у серьёзных жульманов. Две ходки, одна из них по малолетке. Вышел по амнистии сорок пятого. Мать умерла, пока сидел. Отец как ветер — вроде, есть, а вроде его и нет.

А сейчас, стало быть, июнь сорок шестого. Из окна сиренью несет… елки-палки, скорее на свежий воздух!

Наконец, всех выволокли на улицу. Возле рюмочной было темно, фонари не горели — то ли электричество экономили, то ли они уж давно не работали.

Рюмочная стояла по соседству с дощатыми бараками и пустырём, заросшим лебедой. Чуть поодаль булыжная мостовая тускло поблёскивала после недавнего дождя, ее проезжая часть была пуста. Пока нас строили рядком, мимо проскрипел тарантас, и мужичок в телеге, завидев вооружённый кипиш у рюмочной, торопливо хлестнул лошадку и поспешил убраться подальше. Оно и верно.

Нас выставили в ряд за рюмочной, у канавы. Я внимательно осмотрел своих «сотоварищей». С виду тёртые урки, наколки на пальцах, взгляды волчьи, будто не первый раз у стенки. Марьяновские, стало быть. Банда местная. После войны такие банды плодились, как жуки за баней — демобилизованные, лагерные, дезертиры, амнистированные, недобитки и бывшие полицаи. Куда ни плюнь, попадёшь в бандгруппу.

Капитан вытащил наган из кобуры, неторопливо прошёлся вдоль строя и остановился посередине.

— У вас, граждане уголовники, одна беда: жить хотите долго, а думать привыкли коротко. Значица так… Даю шанс. Выдадите того, кто убил оперуполномоченного Кулешова, остальных отпускаю. Слово начальника УГРО.

Тишина. Только сверчки трещали где-то на пустыре и пёс брехал в соседних дворах.

— Знаю, что это сделал кто-то из вашей шайки, — продолжал Степнов, постукивая основанием рукоятки нагана по ладони. — Все вы меня знаете. Для тех, у кого всё ещё туман в бошках — я Николай Николаевич Степнов, начальник уголовного розыска. И спрашиваю я вас в последний раз.

— Не меси воздух, начальник, — прохрипел из строя мужик с перебитым набок носом. — Нам с легавыми базарить западло. Хоть режь, хоть к стенке ставь. Мы люди воровские, по вашей дудке плясать не обучены. На понт не бери, пустое это. Оформляй, коли руки чешутся. А так — не по масти нам с тобой базарить.

— Ты мне мастью не прикрывайся. У меня на масти аллергия с тридцать восьмого года, — грозно проговорил Степнов.

Урка кхекнул и, скривившись, демонстративно сплюнул под ноги.

Степнов на это проявление презрения и бровью не повел. Его лицо даже не дрогнуло. Он просто вскинул наган и нажал на спуск.

Бах!

Кривоносый дёрнулся, охнул, схватился за грудь и мешком осел в темноту, куда-то в канаву. Строй было шарахнулся, кто-то матюгнулся, кто-то попятился, один — молодой, совсем пацан ещё — согнулся пополам и прочистил желудок прямо себе на ботинки. Стволы милиционеров мгновенно упёрлись в строй и заставили всех замереть.

— Тихо! Стоять! — рявкнул Степнов.

— Ты чего творишь, начальник⁈ — выкрикнул один из крайних, тощий и желтолицый, с впалыми щеками и чахоточным кашлем. — Не по-людски…

— Да я вас… По законам военного времени, без суда и следствия. Всю кодлу… — прошипел капитан.

— Война кончилась! Нету сейчас такого! Суд решает, а не ты!

Степнов медленно подошёл, и ствол нагана упёрся тощему в лоб. Капитан тихо проговорил:

— А я для вас и есть суд. И прокурор. И палач в одном лице.

Он пальцем оттянул курок, и щелчок взвода раздался в ночной тишине, готовя приговор для следующего.

— Считаю до трёх, — Степнов упёр ствол тощему в переносицу. — Либо говоришь, кто убил Кулешова, либо отправляешься вон за этим, в ад, потому что в рай вам ход заказан. Р-раз.

Тощий замотал головой, захрипел, закашлялся.

— Два…. — спокойно считал капитан.

— Не шмаляй, начальник! — голос у тощего дрожал. — Ничего не знаю! Не при делах я! Клянусь.

Он рухнул на колени прямо в грязь и закрыл голову руками. Сотоварищи по строю глянули на него с брезгливым презрением, но промолчали. Тоже были перепуганы до печёнок, просто держали марку.

Капитан понял, что чахлый не врет, и прошелся взглядом по строю:

— Морды подняли! Ну! Я с затылками разговоров не веду.

Прошел дальше.

— А ты чё смотришь? — Степнов развернулся ко мне, и наган уставился мне в лицо.

Он подошёл вплотную и ткнул дульным срезом мне в скулу, так что холодный металл впился в кожу. Я почувствовал кисловатый запах порохового нагара, ещё совсем свежего.

— Говори, Кочерга. Ты же ушлый всегда был. Ты всегда всё знаешь. Знаешь ведь?..

В голосе у него прорезалось что-то темное. Будто накипь всех прошлых лет. Я почувствовал — этот человек страшно устал. И мне нужно ответить ему сейчас, иначе…

— Побазарим, начальник, — сказал тогда я. — Только с глазу на глаз.