Читаем Угловые онлайн бесплатно

Окраина Петербургской стороны. Утро. Мелочная лавочка въ дом Мумухина, весь дворъ котораго заселенъ угловыми жильцами, переполнена покупателями. Все больше женщины съ головами, прикрытыми платками, кацавейками вмсто платковъ, накинутыми на голову. Изрдка появится мужчина, спрашивающій табаку за три копйки, или двочка ниже школьнаго возраста, требующая булавокъ на дв копйки или что-нибудь въ этомъ рог. Мужчины на работ или опохмеляются, дти въ городскихъ училищахъ.

Въ лавк холодно, на дверяхъ намерзли ледяныя сосульки, пахнетъ треской, кислой капустой, дряннымъ деревяннымъ масломъ. Лавка освщена керосиновыми лампами, хотя уже давно на улиц брежжется сроватый дневной свтъ. Передъ иконой на самомъ видномъ мст, между банками съ пастилой въ палочкахъ и съ мятными пряниками, теплится лампада. Подъ лампадой свидтельство на мелочной торгъ въ деревянной рамк подъ стекломъ, а около него высятся сахарныя головы въ синей бумаг. За прилавкомъ рыжебородый приказчикъ въ замасляномъ картуз, въ полушубк и передник. Около него подручные мальчики. И приказчикъ, и мальчики мечутся какъ угорлые, отпуская токарь. Стукаютъ мдяки, опускаемые въ выручку черезъ щель въ прилавк, звякаютъ всы и въ то-же время громко происходить выкладка на счетахъ. Суетня страшная, а приказчикъ то и дло кричитъ на подручныхъ мальчишекъ:

— Порасторопнй, порасторопнй, ироды! Въ носу не ковырять! Отпускайте покупателей!

Молодая еще, но сильно испитая женщина съ подбитымъ глазомъ, выглядывающимъ изъ-подъ платка, ставить на прилавокъ глиняную чашку и длаетъ заказъ:

— На пятакъ студня, на копйку польешь его уксусомъ и постнымъ масломъ и на четыре хлба.

— Сегодня на деньги, Марья Потаповна, — длаетъ замчаніе приказчикъ.

— Да знаю, знаю ужъ я. Вотъ гривенникъ, — отвчаетъ женщина.

— А когда-же должокъ-то по заборной книжк?

— Да скоро. Вотъ ужъ дрова дармовыя раздавать начали, такъ, я теб свою порцію. На что мн теперь дрова? Я въ углу съ лта живу.

— У Кружалкиной?

— У ней. Она-же отъ меня и квартиру приняла. Вдь изъ-за того-же я и прошеніе о дровахъ подала, что лтось квартиру держала и въ старомъ списк я нахожусь, что въ прошломъ году дрова получала.

— Дама-воронъ. Я про Кружалкину. Не выпуститъ она твоихъ дровъ. Вдь, поди, и ей за уголъ должна.

— Должна малость. Да что-жъ изъ этого? Я ей изъ рождественскихъ приходскихъ уплачу. Я въ приходское попечительство подавала о бдности. На Пасху на дтей два рубля получила. Ахъ, да… Дай еще трески соленой на дв копйки. Самъ придетъ, такъ ему мерзавчикъ подзакусить надо.

— Какой самъ? Вдь вашъ самъ на казенныхъ хлбахъ сидитъ? — спрашиваетъ лавочникъ, отпуская товаръ и опять кричитъ на мальчишекъ: — Поживй, поживй, щенята! Не звать!

Женщина улыбается.

— Хватилъ тоже! Ужъ у меня съ Покрова новый, — даетъ она отвтъ.

— Охота тоже… — крутитъ головой лавочникъ. — Вамъ, Ольга Яковлевна, что? — задаетъ онъ вопросъ женщин въ черномъ платк.

— Полъ-стеариновой свчки можно? Мн воротнички и манишки гладить, а подмазать утюга нечмъ.

— Да за четыре копйки есть свчка семерикъ. Возьмите цльную.

Женщина съ подбитымъ глазомъ, получивъ покупки, не отходитъ отъ прилавка.

— Ты говоришь, охота… — продолжаетъ она разговоръ. — Вдь женщина я тоже… Ты-то вдь самъ каждый годъ здишь къ своей въ деревню.

— У насъ законница на каменномъ фундамент. Она мой домъ бережетъ.

— Ну, не въ Питер законы-то разбирать. Здсь на каждомъ шагу соблазнъ. Что своего стараго забыла, то вдь какъ онъ меня утюжилъ-то!

— Однако, и этотъ тоже охулки на, руку не дастъ. Вонъ око-то какъ разукрасилъ! — замчаетъ лавочнику кивая на глазъ покупательницы.

— Ну, все-таки поменьше, какъ возможно! Ахъ, да… Соли на копйку. Только ты поврь въ долгъ. Больше денегъ нтъ.

— Марья Потаповна, и такъ за вами тамъ больше двухъ рублей. Теб чего, двочка? Гвоздей обойныхъ? Отпустить гвоздей обойныхъ! Никешка! Чего ты глаза-то рачьи выпустилъ? Вотъ гвоздей обойныхъ и капусты кислой спрашиваютъ! Вамъ хлба шесть фунтовъ? Сейчасъ.

Въ рук лавочника блещетъ громадный ножъ. Звякаютъ чашки мдныхъ всовъ.

Женщина съ подбитымъ глазомъ не отходитъ отъ прилавка.

— Кузьма Тимофичъ… — говорить она лавочнику. — Отпустите фунтъ соли-то до завтра. Фунтъ соли и махорки на три — такъ оно и будетъ пятачокъ.

— Сегодня на деньги, завтра въ долгъ. Изволь.

— Кузьма Тимофичъ, у меня сынишка нынче изрядно достаетъ. Онъ счастьемъ на Пантелеймоновскомъ мосту торгуетъ, по вечерамъ торгуетъ и все ужъ три гривенника ночью принесетъ. Билетики такіе есть… счастье… Ну, жалостливые господа и даютъ ребенку.

— Скажи, какая богачка! Ну, а все-таки сегодня за деньги, а завтра въ долгъ.

— Богачка или не богачка, а коли-бы мой новый собственный-то не отнималъ у него на вино, то всегда-бы я была при деньгахъ. Мальченк иные господа и пятіалтынничекъ сунуть.

— Такъ ты самого-то по ше.

— Эка штука! Онъ такую сдачу дастъ, что и сюда за студнемъ не придешь. Отпусти на пятачокъ-то товару до завтра.

— Пожалуйте хлба шесть фунтовъ. А вамъ что? Сахару? На сколько сахару?

— Сахару полфунта и кофею четверть фунта, да цикорію на пятачокъ, — отвчаетъ двочка изъ-подъ ватной кацавейки, которой прикрыта голова.

— Ты чья? — спрашиваетъ лавочникъ.

— Аграфены Кондратьевой, изъ двадцатаго номера.

— А прислала мамка денегъ?

— Прислала.

— Клади прежде на прилавокъ. Ты фунтъ ситнаго стащила, не заплативъ денегъ, когда у насъ много было покупателей.

— Нтъ, дяденька, это не я. Это Сонька Картузова изъ восьмого номера. Она даже потомъ похвалялась.

— Клади клади. Сахаръ — девять, кофе — девятнадцать, цикорій… Клади двадцать четыре копйки, — говоритъ лавочникъ, позвякавъ на счетахъ. Народъ тоже! Отъ земли не видать, а какіе шустрые:

Двочка выкладываетъ на прилавокъ мдныя деньги.

— Кузьма Тимофичъ, отпусти мн хоть для самого-то махорки, — упрашиваетъ лавочника женщина съ подбитымъ глазомъ.

— Сегодня на деньги, завтра въ долгъ. И трески самому, и махорки самому. Да что онъ у тебя за неимущій такой? Ахъ, ты содержанка-горе!

— Безъ мста онъ. Все ищетъ. Ходилъ складывать дрова — говоритъ: «трудно да и мало платятъ». Не можетъ онъ на черную-то работу.

— Все господа аристократы.

— Да ужъ само собой каждый ищетъ себ полегче. «Я-бы, говоритъ, куда-нибудь въ швейцары или въ сторожа двери отворять».

— И на чай получать? Такъ. Уходи, уходи, коли денегъ нтъ. Почтенная! Вы что тамъ по кадкамъ шарите? Это не учтиво. Иди сюда! Что теб? — кричитъ лавочникъ женщин въ красномъ платк.

— Гд-же шарю-то? И не думала, — отвчаетъ она, подходя къ прилавку.

— Сейчасъ груздь съла. Будто я не видалъ! Чего теб?

— Вотъ бутылка. Фунтъ подсолнечнаго масла, два соленыхъ огурца и трески на пятачокъ.

— Я за груздь, какъ хочешь, копйку считать буду.

— Ну вотъ… Съ своей-то покупательницы!

— Отвсить фунтъ масла подсолнечнаго! — кричитъ лавочникъ мальчишкамъ.

Дверь хлопаетъ и покупателей прибавляется.

Въ мелочной лавочк появляется здоровый блокурый дтина съ бородкой, въ бараньей шапк, валенкахъ и нанковомъ пальто, опоясанномъ ремнемъ. Онъ полупьянъ, ищетъ чего-то глазами и, наконецъ, спрашиваетъ, неизвстно къ кому обращаясь:

— Марья здсь?

Какая-то баба въ сромъ платкъ, грызущая, какъ блка, подсолнухи, оборачивается и говорить:

— А какую теб надо? Здсь Марьевъ-то этихъ самихъ хоть отбавляй.

— Марью Потаповну. Да вонъ она… Ты чего тутъ зря топчешься, безпутная? Иди домой!.. — говорить дтина, увидавъ женщину съ подбитымъ глазомъ, стоявшую около прилавка.

Та тотчасъ-же оробла.

— Да вдь теб-же на обдъ студню покупаю. Вотъ ситнаго взяла, — отвчала она, подходя къ нему.

— Обязана дома быть. На квартиру теб повстка пришла, что по прошенію твоему на бдность вышли теб дрова. Возьми вотъ повстку и иди получать билетъ на дрова, а затмъ съ билетомъ маршъ на дровяной дворъ! — командуетъ дтина. — Ищу, ищу бабу по двору у сосдей, думаю, что въ трактиръ за кипяткомъ ушла — я въ трактиръ. А она, изволите видть, въ лавочк бобы разводитъ! — прибавляетъ онъ.

— Да вдь надо-же пость чего-нибудь купить. Чего раскричался-то!

— Ну, ну, ну… Не разговаривай! Живо!.. Селедку мн купила?

— А на какіе шиши, спрашивается? Вдь въ долгъ больше не даютъ. Вотъ отдамъ я дрова лавочнику за долгъ, тогда можно и селедками баловаться. Кузьма Тимофичъ! Дрова-то ужъ мн обозначились, — обратилась она къ лавочнику. Вотъ я вамъ ихъ за долгъ и отдамъ. Мн зачмъ они? Я въ углу живу.

— Стой! — схватилъ ее за руку блокурый дтина. — Дрова твои я не выпущу. Я ихъ нашему портерщику общалъ.

— Нтъ. Михайло Никитичъ, нтъ, — испуганно заговорила женщина съ подбитымъ глазомъ. — Ихъ надо Кузьм Тимофичу. Вдь это за харчи пойдетъ. Суди самъ, вдь ты требуешь и селедки, надо тебя и кофеемъ напоить.

— Вздоръ. Васюткиными деньгами расплатишься. Приструнь Васютку, чтобы счастье старательне продавалъ…

— Да вдь и Васюткины деньги ты отбираешь.

— Выходи на улицу, выходи. Сейчасъ за билетомъ на дрова ты пойдешь, а чашку съ дой мн передашь. Я дома буду.

И блокурый дтина вытолкалъ Марью за дверь.

Они очутились на, улиц..

— Отдай, Михайлушка, дрова-то лавочнику, будь умный, — упрашивала Марья своего сожителя Михайлу. — Отдай. Тогда онъ опять начнетъ въ долгъ врить, и ты сегодня съ селедкой будешь.

— Да разв ужъ половину изъ того, что ты получишь. А другую половину портерщику. Я ему общалъ. Онъ человкъ тоже нужный.

— Ну вотъ, спасибо, ну, вотъ хорошо. Люблю я, Мишенььа, когда ты сговорчивый… — говорила Марья.

— Сговорчивый. Учить вашу сестру надо. Ну, вотъ теб повстка и иди за дровами.

— Позволь. Какъ-же я пойду неодвшись-то? Вдь холодно въ одномъ платк. Надо будетъ зайти домой и кацавейку надть.

— Ну, такъ живо, живо. Не топчись! — говорилъ Михайло, провожая Марью. — По скольку дровъ-то выдаютъ?

— По полусажени. Меня вдь, Мишенька, за квартирную хозяйку сочли, а знали-бы, что я въ углу живу у хозяйки, такъ и совсмъ не выдали-бы дровъ. И когда я прошеніе подавала, то написала, что я вдова съ тремя малолтними дтьми. Ну, что-жъ, вдь лтось я была хозяйка и держала квартиру, — разсказывала Марья, свернувъ въ ворота и идя по двору.

— Ужасно много ты любишь разговаривать! — пробормоталъ идущій за ней слдомъ Михайло. — А ты дло длай, старайся больше въ разныхъ мстахъ добыть, а разговаривай поменьше. — Теперь передъ Рождествомъ везд раздавать будутъ и разное раздавать — вотъ ты и подавай прошенія.

— Да я ужъ и такъ подала въ приходское общество. Въ прошломъ году я два рубля получила.

— Что общество? Ты въ разныя мста подавай. Два рубля. Велики-ли это деньги два рубля!

— Да вдь изъ-за того два рубля выдали, что у меня одинъ парнишка на рукахъ, а было-бы трое, четверо дтей, такъ больше-бы выдали.

— Надо у Охлябиной Матрены спросить. Она подавать-то горазда разныя прошенія, — говорилъ Михайло, поднимаясь вмст съ Марьей по вонючей лстниц въ третій этажъ. — Теперь есть такія общества, что и сапоги ребятишкамъ выдаютъ, и пальты. Вотъ на Васютку ты и проси. А я теб прошеніе напишу.

— Такъ вдь это Васютк. А теб-то какая польза?

— Дурища. Да вдь сапоги-то продать можно.

Она вошла въ кухню квартиры. Со свжаго воздуха на нихъ пахнуло всевозможными запахами. Пахло пригорлымъ, пролитымъ на плиту, жиромъ, пахло жаренымъ кофе, пахло онучами, грязными валенками, повшенными надъ плитой для просушки, пахло ворванью отъ новыхъ сапогъ, пахло махоркой. На плит дымились дв сковороды. Хозяйка квартирная вдова, Анна Кружалкина, жарили въ сал картофель на одной сковород, а на другой — кофе. Увидавъ Марью, она сцпилась съ ней:

— А ты хороша жилица, Марья Потаповна! — вскричала она. — Не жилица ты, а каторжница, мошенница и даже еще хуже! Чего ты на дрова-то прошеніе подавала? Зачмъ? Съ какой стати? Что-бы мн ногу подставить, что-ли? Вдь ты на мой номеръ квартиры подавала прошеніе, подлая? Теб повстка пришла, теб дали дрова, а мн теперь черезъ это самое не дадутъ.

— Полно. Отчего такъ? Вс получатъ, — виновато сказала Марья.

— Врешь. Всего только на одно прошеніе въ каждую квартиру дрова выдаютъ. Или ты хозяйка, или я… Выдали теб,- не выдадутъ мн. А я тоже подавала и теперь буду при пиковомъ интерес. Углятницы только хозяйкамъ дорогу портятъ! Чмъ-бы уважать да почитать хозяекъ, он имъ ногу подставляютъ. Ладно! Вызжай, коли такъ, изъ угла. Да чтобы и хахаля твоего здсь духу не было. Слышишь?

— Ну, что-жъ, съдемъ. Не казисты твои тутъ департаменты, — отвчалъ хозяйк Михайло.

— Да вдь я у твоей халды что-нибудь изъ вещей за ейный долгъ удержу.

— Ну, это еще мы посмотримъ! Одвайся, Марья, и бги за дровами. Ступай. Нечего ей отвчать. Я отъ ней и одинъ отругаюсь, — сказалъ Марь Михайло, видя, что та тоже хотла что-то возразить.

Марья накинула на себя кацавейку и выбжала изъ квартиры.

Перебранка о дровахъ продолжалась. Квартирная хозяйка, вдова крестьянина Кружалкина, «настоящая вдова», какъ она себя называла въ отличіе отъ тхъ вдовъ, которыя у ней жили въ углахъ подъ кулакомъ друга милаго, ругала Михайлу и пьяницей, и лнтяемъ, и лежебокомъ. Михайло въ свою очередь выливалъ потокъ упрековъ и брани. На сторону квартирной хозяйки стали и ея жилицы и тоже порицали Марью за обманное полученіе дровъ, и въ особенности отличалась Матрена Охлябина, славившаяся разными срывками съ благотворительныхъ обществъ и отдльныхъ лицъ, мать четверыхъ дтей, двоихъ изъ коихъ она успла уже пристроить въ пріюты, а на двоихъ то и дло получающая разныя милости въ вид сапогъ, одежды, калошъ, валенокъ, и т. п.

— Ну, а ты-то чего, Анна Сергвна, птушишься! Ты-то чего? — крикнулъ на Охлябину Михаило. — Сама-то ты правильная, что-ли? За правильное житье милости-то съ благодтелей получаешь, что-ли? Ужъ кто-бы говорилъ, да не ты. Вся ты на обман.

— Я на обман? Я? А ты докажи! Что я обманно получаю? — взвизгнула Охляблина и подбоченилась.

— Да нечего и доказывать. Кто себя въ прошеніяхъ вдовой называетъ? Ты. А какая такая ты вдова? Кто внчалъ? Когда? Внчалъ, можетъ статься, лшій вокругъ ели, а черти пли, такъ это, братъ, не считается.

— Ахъ, это-то? Такъ это нешто я? Это писарь. А сама я неграмотная.

— Врешь! Сама ты неграмотная, а вдь языкъ-то твой. Я слышалъ, какъ ты ему сказывала: вдова крестьянка такая-то. И хоть-бы взять дтей… — доказывалъ Михайло. — Ты теперь везд пишешь въ прошеніяхъ: «обремененная четырьмя младенцами»… Гд у тебя четыре? Гд? Вдь ужъ двое пристроены… А ты все по старому счету, да по старому…

— Врешь! У меня два племянника отъ сестры есть. Я имъ помогаю. Одинъ въ деревн, а другой въ ученьи у сапожника. Онъ въ ученьи безъ одежи. Я на него бльишко стираю. Нынче рубашенку ситцевую дала, штанишки изъ спорка стараго перешила. Отъ себя урываю да ему даю. Нтъ, ужъ ежели по закону-то считать, то мн нужно въ прошеніяхъ обозначеніе длать, что шестерыхъ дтей, а вовсе не четверыхъ. Племянники мои крестники мн. Да… И тому-то, что въ деревн у родныхъ, проживаетъ, я нтъ, нтъ да и пошлю какую ни на есть тряпку на рубашенку.

— Ну, брось… Не стоить разговаривать, — остановилъ ее Михаила. — Умная ты женщина для себя, такъ нечего теб и другихъ попрекать за то, что он для себя стараются. Дрова городскія и выдаются о, чтобъ бдныхъ людей обогрвать.

Но тутъ изъ кухни выставила голову Кружалкина и воскликнула: