Читаем Удивительная Рысь онлайн бесплатно

Если человек только появляется на свет, подробности этого бывают смазаны.

Далее следовало: забыть себя в восторге перед пустой, лишенной смысла вселенной (согласно последним исследованиям космологов, она не что иное, как персик). Раствориться в первобытной мгле, с тем чтобы составить из себя мраморные кирпичики мироздания.

Затем приходит осознание происходящего.

Размытые фигуры родителей со временем становятся более отчётливыми и фиксируют реальность. И, как правило, мы решительно не помним начала этого бреда.

Но в этой истории, ребята, начало состоялось, причём самым замечательным образом. То, что последовало за этим, где-то пересекалось с нашим миром. В привычной человеческому глазу реальности вы могли увидеть бесчувственное, несколько недель заключённое в трубки тело в реанимации, краешек чего-то иного тогда лишь прикоснулся ко мне. Не беспокойте мою черепашку, я всего лишь отдохнул.

– Юра, – позвал я, – Юра.

Казалось, Семен не слышит меня, работая за компьютером. Так его звали – Юра Семен. Он погиб несколько лет назад в питерской подворотне.

– Что это за место, Юра?

Комната имела какой-то невнятный футуристический вид – заключённые в пластик стены, светодиоды. Колеблющийся на стенах орнамент. Скрытые воспоминания о фруктовых соках.

Видимо, Юра Семен не умер, но перебрался куда-то получше. Хотя рассчитывать на это поначалу не приходилось. Сперва ему пробили башку железной телескопической дубинкой; затем без сознания отвезли к месту прописки. Не приходя в себя, он скончался в 30 лет. Результат – чёрный памятник, который мне захотелось разнести в пыль.

– У тебя друзей убивают, – сказал мне тогда отец, – это может кончиться плохо.

А я не мог понять, зачем всё то, что нас окружает, сделано теперь из его темноты.

– Юра, – снова позвал я.

Он не слышал, так как меня парализовало, и я не мог издать ни звука. Единственное, что мне удалось выдавить, было английское HELP

– HELPHELPHELPHELP, – повторял я, пока не почувствовал, что всё помещение заливает индейское «таитамакайа». Слово заставляло колыхаться в танце стены. Комната наполнилась апельсиновым светом. Юра, давно обитал там, в тропической апельсиновой жизни, и что-то программировал в индейских картинах. Исправлял ошибку мира.

Как неведомая спираль, эта ошибка закрутилась и протянулась на тысячи лет.

– У тебя древний компьютер, – ощущал я, – но здесь начало всех начал, и ты справишься; ты всегда был хорошим другом.

Казалось, он слышит меня и даже слегка кивает. В целом, он владел ситуацией и знай себе нажимал на клавиши; затем была недолгая темнота и мутное, смутное подобие реальности, вползающей в меня снова.

– Очнулся? Разговаривает? – услышал я.

– Мало того, что разговаривает. Он даже сестричек поправляет. Всё ему не так.

Я пришел себя в больнице на территории Финляндии. Говорили вроде по-русски. Но коллектив был интернациональный, и пациенты. Соседнюю койку занимал русский, в постоянной алкогольной отключке. Пристрастие к спиртному довело его до реанимации. Обстоятельства сложились так, что ему капали какой-то стимулятор, но с каждой дозой что-то жизненно важное постепенно отрезали.

Также каждое утро на крайнюю у выхода койку привозили финна, которому делали полный drenage. Этот человек не справлялся с основной проблемой млекопитающих. Именно, это правильное размещение пищи в желудочном тракте.

В России давно прошли времена, когда за любым углом на тебя мог наброситься ужасный, с раздутыми кишками, дядька. Теперь, когда у нас наступил и победил коммунизм, мы избавлены от подобных проблем.

Странно устроила природа. Для всасывания питательных веществ наградила людей 10–метровым (или больше), полным заворотов аппаратом. Циркуляция веществ при определенных условиях вызывает катаклизмы.

С данным пациентом такая ситуация могла повторяться каждый день. И это могло испортить его фигурку и форму его животика.

Образно говоря, человека откачивали и промывали все кишки.

– Не надоело? – спрашивал я у блондинистой сестрички.

– Ему – нет. Обыкновенная морская свинья.

Я задумался и поправил свою черепашку. Как я сам сюда попал? Была жуткая авария. Незадолго до неё я до смерти напугал ворону. Надо сказать, птицы в долгу не остались.

– Почему ты называешь это черепашкой? Это же просто тряпочка.

– По ночам она оживает и становится черепашкой, чтобы нога ходила быстрее.

– Ты не шути лучше. Сегодня тебе горло зашивают.

У всех в отделении телефоны играли одну и ту же мелодию – «В пещере горного короля». Когда я увидел ту женщину, понял, что там и оказался, – столько в ней было любимого леса. Поверх халата, на цепочке болталась фигура из колец, невозможная в измерениях нашего пространства. В ее гриве, походке, монгольских глазах, было нечто от бархатного подполья.

Наверное, в прошлой жизни ты была развесистой рысью или дремучей росомахой; но сейчас тебя подобрала и выходила наша убогая цивилизация. Пристроив свою работу в дорогой клинике, ты надела весьма приличный брючный костюм, гоняла на чём-то, также вызывающем мое уважение. В нашем мире этого уже немало, уверяю вас.

В таких мыслях я дожидался начала операции, на каталке в помещении, граничащим с моргом. 1 из выходов был автомобильный подъезд; в любое время дня и ночи отсюда отправлялись особые медицинские бригады. Исправляли они не менее, чем ошибки мира, и вся Европа была потрясена происходящим в пещерах Горного Короля.

Моя удивительная рысь часто была занята, и время операции постоянно откладывалось. На своей каталке я слышал разговоры врачей и был внимателен к ним, так как не мог понять, когда меня зашьют.

– Это наш лучший пациент, – говорила росомаха, стоя рядом со мной с каким–то предметом в руках. – А Френзаа сегодня молодец, такую строфалину обезвредила.

Френзаа была другая женщина, с бритым черепом и в синем халате. Всякая нечисть и инфекция боялись ее невидимого воздействия. Потому этого врача всегда брали с собой на трудные операции. В самом ее имени слышались жесткие рентгеновские лучи. Видимо, она как–то сегодня отличилась, если смогла понравиться дремучей росомахе.

Та была если не самой главной, но одной из них. Сфокусировав взгляд, я понял, что предмет рыси был механический протез ноги, металлическая кость из сверхпрочного, космического сплава. Удивительная рысь постоянно таскала ее с собой по больнице. Сила, заключенная в этом предмете, передавалась пациентам, и с моей ногой также происходило непонятное. Она была сломана, сломана напрочь. Это произошло потому, что фамилия моих родственников по материнской линии была Хромовские.

– Получил фамильную травьбиттиму, – шутили врачи.

Тем временем, в нашей передвижной больнице готовились к встрече нового года. Постоянно подвозили коробки каких-то продуктов, возможно, спиртного. Насколько я мог судить, за это время мы переместились в другой финский город.

Вслед за нами по своим северным горным орбитам перемещались многочисленные сестрички, и все предвкушали очередное величие медицинской науки. Но, видимо, как-то стеснялись пациентов и до поры до времени к бутылочке не прикладывались.

Раскладывали на операционном столе на возвышении передо мной елочные игрушки, смеялись. Не обращая внимания на них, удивительная рысь пришла ко мне с неведомыми сверкающими инструментами в руках. Приступила к моему горлу с крючком и ниткой.

– Вы напоминаете мне мою матушку. Поэтому я Вам доверяю, – говорил смирный я, видя прямо перед собой фигуру из колец у нее на цепочке.

– Да, да, – рассеянно отвечала она, накладывая очередной шовчик. – Но не забывай, что у тебя сломано то, что теперь ты можешь лечить только черепашками. Ну, вот и все.

Мимо проносили коробки, и я сказал: «Дайте мне напиток викингов древних, я скучаю так». На меня быстро перестали обращать внимание. Оставалось наблюдать, как в палатах нарастает приятная праздничная суета.

Но я чувствовал, что, кроме женщины–рыси, мне никто здесь не доверяет, и чуть ли не считают террористом. В отчаянии получить свой элементарный хинин, я нашел средство исправить положение.

– Скажите, – спрашивал я у молодого лысоватого доктора. – Чем закончилась первая шахматная партия между Павломским и Каретником в 1972 году?

– Не знаю, – отвечал тот. – Но я могу позвонить другу, который знает.

– Непременно, непременно позвоните… Первые несколько ходов – и вы все поймете, какой я человек.

За стеклом в соседней комнате я наблюдал, как доктор действительно звонит. Мистическим образом, я рассчитывал, что теперь меня исключат из нелояльного списка. Вернее, лояльными тут были все. Не знали только, как быть со мной, так как я упорно не пользовался мобильным телефоном.

Было ясно, что разговор мало убедил доктора. Тот куда–то смылся из стеклянной комнаты и в дальнейшем мое присутствие игнорировал.

Это преследовало меня постоянно, и я не удивился. Обстоятельства всегда складывались так, что мне приходилось доказывать посторонним людям то, что для меня давно было ясным и понятным. Вместо благодарности, я всегда получал в ответ подозрительность. А то и вовсе попадал под контртеррористические меры. И только лишь потому, что люди были напрочь лишены любопытства.

Сказать определенно, когда такое началось, не могу. Для меня подобное ярко связывается с пребыванием в 1ой пасмурной питерской конторе. В те сказочные, светлые сентябрьские времена я перемещался по городу в старинном плащике. Исчезал среди телефонных автоматов и электрических поездов. Был начальником ночных разговоров в неопределенном военном ведомстве.

Но только было это в прошлой жизни. Сейчас что-то изменилось. С тех пор, как я увидел, как Юра нажимал на клавиши компьютера. Он как будто переключил, перещёлкнул то, что определяло пространство и время.

В нашем приёмном покое, внезапно, устроили вечеринку. Веселились от души, напиток древних викингов я не получил. Все лишь бегали мимо. И так как никому не было сейчас до меня дела, я нашёл способ сделать несколько шагов вместе с коляской и расправить фигуру. Прямо передо мной распахнулась дверь, и я увидел главного врача.

– Значит, Александров, продолжаем свои атлетические упражнения. Что вы устроили в отделении? Я такого бардака нигде не видел.

Выходило так, что вся эта вечеринка – моих рук дело. Как если бы я, внешне не в силах пошевелиться, начинал дергать за некие скрытые нити. Быть тайной причиной всеобщего веселья и праздности, разбавленных опьянением. Не пытаясь что-либо отрицать, я был заново примотан к своей каталке и получил неизвестный укол.

Я очнулся в палате рядом со своим алкоголиком, в действительности испанским художником, и «обыкновенной морской свиньей», которой делали очередное промывание.

– Я тебя где-то видел раньше. Ты давал объявление в газету о своем новом методе обучения английскому языку. Надо сказать, славно придумал. Никакой грамматики. Зачем излишне нагружать мозги. И вот теперь тебе за это оттяпают.

В ответ испанский художник с ненавистью смотрел на меня.

– Уберите. Уберите от меня этого человека, – говорил я медсестрам. – Он ведь вашу подругу обидел. Валю Ковалеву пытался прибрать к рукам.

– Тебя настигнут мои танчики, – повторял я художнику. – Танчики, танчики. Видишь ли, твой фетиш – это гитара. Ты хотел взять женщину, как гитару. Напрасно думаешь, что здесь они более доступны.

Нас обоих окатило чувство лютой ненависти и злобы, и я не сразу пришел в себя от этого ужаса. Промываемый от алкоголя финн хрипел и дергался, пока ему вводили препараты. Жизнь продолжалась своим чередом.

Иногда на дверях операционных рисуют кресты. В нашем случае это были почему-то ноты. Простая двухтактная мелодия играла постоянно, где-то на периферии сознания. Насколько я мог судить, то была не совсем традиционная медицина. Мелодия лесных бубенчиков успокаивала и лечила не хуже, чем инструмент хирурга.

Наш странный госпиталь день за днем менял свои формы и воплощения, как если бы постоянно переезжал. В дальнейшем, например, он некоторое время колесил по северо–западу России и бывал в некоторых очень провинциальных уголках. В конце концов, меня как самого безнадежного пациента бросили с обочины где-то в окрестностях Питера. Там, где стояла вечная осень, и слышались блюдечки расходящихся всплесков в телефонной трубке.

Стояла глубокая, глухая ночь. Аппарат сороковых годов, черного цвета, находился в застеклённом помещении, где сидели санитары. Снятая трубка валялась на столе, и никто не решался её вернуть на место.

Не сразу, я осознал, что надо мной, скорее всего, подшутили, в качестве дополнительного медицинского факта опоили и чем-то одурманили мой мозг – чтобы я никогда не выбрался оттуда. Вероятно, для того была подстроена ещё одна авария – на закрытых осенних дорогах, 1ни за другими меня таранили электрички и летающие неизвестные блюдца.

Теперь я лежал там, среди множества застеленных байковыми одеялами кроватей и всплесков эфира. Неопределенный, химически необходимый сигнал расходился по помещению и сливался с мозгами и разговорами ночных санитаров. Впрочем, здесь сегодня был и главный врач. Удивительная рысь (или росомаха) и мальчик–профессионал (о нём далее) исчезали из персонала, стоило госпиталю очутиться в России. Очевидно, незаграница их не принимала, и оставалось только порадоваться за финского тетерева и польскую лисичку.

Тем временем я пытался понять строй сигналов, наполняющих больницу. Где и откуда они происходили? Неизвестно, но они были прекрасны так, что я слегка всплакнул. А затем понял, что эти гудки в трубке и были плачем. Но что такое стряслось с этими чудесными людьми? Какая ещё беда нагрянула в этот мир?

– Вы слышите? – сказала одна из медсестер, Валя Ковалева. – Он плачет. Что случилось с Вами, Александр Сергеевич? Ну, всё ведь хорошо. У лукоморья – Вы помните? – дуб зеленый?

– У лукоморья, – согласился я, переставая хныкать.

Вместе с другой сестрой они приблизились ко мне.