Читаем Участники онлайн бесплатно

© Д. Епифанцев, 2020

© ИД «Городец», 2020

© П. Лосев, оформление, 2020

Дима пошел укладывать детей, и тогда Оля взялась убрать посуду.

После шума, звуков и голосов. Громких приветствий. Звонкого стука каблуков о твердый паркет, а потом раз – и тихий, мягкий басовитый удар о толстый ковер и слышно, что слегка запнулась, приостановилась взглянуть под ноги. Легкого перезвона хрусталя люстры, когда проезжает трамвай и вдруг совпадает пауза в разговоре и музыке. Шуршания виниловой иглы в конце диска, чтобы Дима перевернул пластинку, и льющегося в такт этим шуршащим постукиваниям из бутылки в наклоненный узкий бокал на длинной ножке. И смеха, когда немного пены вскипело через край на руку. После музыки: обрывков Леонарда Коэна (Dance me to the end of love) вперемешку с небыстрым джазом. После звяканья вилок о фарфор, потому что бисквит оказался слишком мягким, опасной искры бокалов за знакомство и встречу. После глухого рокота курильщиков на террасе и громко проезжающих машин внизу, рычащих вдруг среди ночи в центре города на предельных оборотах, и звуков города, которые отделены легким тюлем, но из-за распахнутых летних окон то влетающего в комнату, то вылетающего наружу, как дыхание цветочного великана, давно перебравшегося в город. Топота играющих детей. Стука льда о толстое дно в последнем (у меня отличный односолодовый – ты обязан попробовать), громких прощаний, скрипа половиц, шуршания ковра, щелчка замка.

После шума, звуков, голосов, топота и шорохов мы оказались в отчетливо шоколадной полутьме.

– Почему шоколадной? – спрашивает Оля. Она склонилась над столом, над эрмесовской пепельницей, и занята делом.

Дима пошел укладывать детей: смотрит, чтобы они переоделись в пижамки, почистили зубы, и, если попросят, почитает им большую, тонкую, неудобную книгу с картинками. Оля взялась убрать посуду, а я вызвался помочь. Она несла на кухню тарелки с закусками, блюдца и чашки с недопитым, стаканы, бокалы и все другие ложки и вилки. Я, сняв пиджак и закатав рукава, выбрасывал остатки в ведро и загружал в зев посудомоечной машины, похожей на улыбающуюся собаку с огромной пастью. Оля закрыла окна, сдвинула шторы, поправила диванные подушки и погасила свет. Хозяйка (так в доме называют приходящую горничную – бодрую женщину шестидесяти лет, которая следит за порядком) придет завтра и приберется, но это не повод оставлять тарелки до утра.

Заглянула на шаг в дверной проем проведать Диму и детей. Немного оглушила теплота детской и ее запах. Бровями и подбородком спросила, как дела. Я поставил кофе на огонь. Кухня темная, горит свет в коридоре, пара лампочек в вытяжке и красный круг плиты подсвечивают джезву снизу.

Зайдя, Оля неплотно прикрывает дверь. Становится темнее, и в этой полутьме тонкие руки с браслетами выглядят немного прозрачными, а серое платье сливается с фоном. Она протягивает руку и берет не глядя, на ощупь, пепельницу с каминной полки, а чуть дальше, ближе к стене, стоит наборная яшмовая шкатулка: из нее она вынимает пачку сигарет и полиэтиленовый пакетик с травой. Снимает пару толстых свечей и ставит на стол. Еще пару зажигает на камине.

– Не против?

Массивная белая каминная полка уставлена вазами с сухими цветами, вазами без цветов, коробочками со специями и чаем, жестяными коробками из-под чая с пуговицами и нитками, лежат книги с рецептами, блокноты с рецептами, открытки и журналы, глиняные необожженные горшки с луковицами тюльпанов и фарфоровые статуэтки, у которых что-то откололось (это что-то собирались приклеить, и теперь они лежат рядом: фигурка и ее часть).

Свечи горят неровно, тени немного подрагивают, когда проходишь рядом: расплываются и снова собираются в ясный силуэт.

Она снимает тяжелые клипсы и кладет рядом с моими запонками, потом устраивается на диване и с выдохом нога об ногу снимает под столом каблуки. Крутит ступнями.

На ней длинное в пол шелковое платье и некрупный жемчуг в два ряда. Макияж имитирует отсутствие макияжа. Короткие светлые волосы. Прическа под горшок, и поэтому она похожа на Жанну д’Арк. Только на Жанну из фильма Люка Бессона, а не Дрейера. Платье не обтягивает, но красиво драпирует ее худую фигуру мальчика-подростка.

– Ты любишь такое, да? – Она смотрит на меня искоса, разминая в пальцах сигарету и осторожно высыпая табак.

– Что именно такое? – переспрашиваю я. Кофе почти сварился, и я, помешивая, жду не отрывая глаз от коварно неподвижной поверхности.

– Бросить реплику и потом начать говорить о чем-то другом. Пара абзацев описания. Какой-нибудь флэшбек или наоборот перформатив – рассказываешь, что случится завтра. Завести другой разговор. Никакого прямого нарратива, все слегка смещенное. Такой медленный смоляной водоворот, который утягивает куда-то не в центр, но в сторону. Медленное соскальзывание.

Я отрываю взгляд от кофейной шапки и улыбаюсь Оле.

– Почему полутьма отчетливо шоколадная? – снова спрашивает она.

– Я хотел богатый эпитет. Чтоб было такое слово, из которого было бы понятно, каким густым был вечер: звуки, вкусы, разговоры. И все вместе смешивалось во что-то отчетливо богатое и насыщенное. А потом, когда все кончилось, то противоположность: тишина и полутьма, некоторая молчаливость, но это молчание очень понимающее, молчание, в котором двоим комфортно, им хорошо вместе молчать – такое молчание, вот эта противоположность, она тоже богата на оттенки. Не просто полутьма, а продолжение.

Я ставлю на стол прямые идеального светло-серого оттенка чашки, обведенные по краю золотом, с блюдцами, и разливаю кофе.

– Ты будешь? – Оля показывает на пепельницу, расписанную яркими попугаями, в которую она высыпала табак из сигареты, положила немного травы из пакета и теперь, перемешав, помогая себе второй рукой, начала собирать смесь обратно в бумажный сигаретный цилиндр.

– Нет. У меня еще встреча. А трава меня всегда немного давит.

– Возьми тогда себе ликера с верхней полки к кофе.

В резном буфете с цветными стеклами в дверцах на верхней, закрытой на ключ, который тоже лежит в яшмовой шкатулке, полке стоит несколько толстостенных бутылок с домашним ликером и множество разных рюмок: все сироты из разоренных наборов. Вот эту я знаю – Оля делает ею кружки теста для домашних пельменей.

Я беру рюмку с копченым стеклянным телом, короткой толстой ножкой и огранкой типа «принцесса». Ставлю на буфет и начинаю искать подходящий ликер: открываю бутылки одну за одной и нюхаю содержимое.

– Бери смородину. Вон ту. Пузатую.

Налив тяжелого и черного, закрыв дверцы и спрятав на место ключ, я возвращаюсь к столу. Рюмка слегка вибрирует о мраморную столешницу.

– Ты пишешь? Что будет?

Оля изящным жестом слегка по дуге, с чистой высокой нотой фарфора о мрамор, двигает мне кофе и сама делает глоток из своей чашки. В пепельнице уже лежит аккуратно свернутая гильза. Сладость ликера умножается на его самодельную крепость и делится горькостью кофе. Я запинаюсь, не могу говорить, надо как-то уложить это сложное вкусовое сочетание: что за чем читать, в каком порядке слушать.

– Не знаю. Текст. Может, что-то выйдет.

– Роман?

– Не-ет. Не роман. Это очень громко. Так сейчас никто не говорит. Роман. Ну из приличных людей. Тем более, это очень специальный жанр. Там есть герои, у героев есть дело, они куда-то идут. Что-то делают. Там есть сюжет, арки разные, действие, последовательности. У меня просто люди сидят в разных местах и о чем-то говорят.

– Диалоги?

– Возможно. Даже, скорее всего, да.

– Ну это тоже почтенный жанр. Но сюжета не будет? Никого даже не убьют?

– Ну, в начале – да. Там было убийство. Да.

– Расскажи.

– Ну это была история про женщину, она была успешной, красивой, средних лет.

– Я ее знаю?

– Не думаю. Частично, конечно, но она без выраженного прототипа. Она больше похожа на героинь кино. В ней должно было быть что-то такое немного пластиковое, плоское. Она такая женщина, которая жесты и манеры взяла из фильмов начала 80-х. Такая Алексис Керрингтон. То есть в жизни это совершенно нелепый персонаж, а когда в тексте, то даже красивая: порывистая, чувственная, с остроумными репликами и особой манерой курить.

– Алексис? – Оля улыбается.

– А что? Примета? У нее дочь-подросток.

– Это важно?

– Ну, я думал, что по сюжету эта девочка-подросток должна будет пережить «смерть матери» и ничего не почувствовать. Хотел поговорить об отстраненности. Отчуждении.

Оля поднимает голову, смотрит на меня внимательно. Она замечает эти невидимые кавычки, которыми я окружил «смерть».

– Это такой странный феминизм? Ты думаешь, для девочек «смерть матери» то же самое, что для мальчика «смерть отца»?

– А разве нет?

Она поднимает брови с сомнением.

– То есть там так: после очередной удачной сделки Ира, героиня, которая пропадет, она отправляется к своему любовнику. Он, вообще-то, парень-эскорт. Или лучше жиголо? Я помню, где-то, почему-то кажется, что у Агаты Кристи, но, скорее всего, нет, было слово «кугуар». Не говорили «жиголо» или «эскорт», говорили «кугуар». Красиво, правда? Вот. Он парень-эскорт, но она с ним спит регулярно, знает его давно, так что можно, наверно, говорить о постоянном любовнике. Другой ее постоянный любовник – партнер, с которым они вместе работают. Но там было другое – он был ровесник, и у него была семья, и она поддерживала его сексом, поднимала ему самооценку и давала возможность быть слабым. А тут, напротив, этот парень: он молодой, крепкий, с хорошим телом и здоровым цинизмом. С ним она чувствовала себя слабой, с одной стороны, а с другой – молодой и сильной: а не матерью и бизнес-партнером.

Там было такое описание, что она сидела у Андрея, его Андрей зовут, была такая же ночь, они тоже сидели на кухне, он варил кофе, а вы знаете, что если герой варит кофе, то автор, скорее всего, говорит от его имени или он важный для автора персонаж, она курила, отпускала все вокруг и на секунду забывала о себе, и сквозь нее сегодняшнюю просвечивала другая – шестнадцатилетняя она, которая немного удивленно оглядывалась вокруг и говорила: постойте, я же здесь, вот я, откуда все это: эти руки, это лицо.

Я делаю глоток кофе, откидываюсь на спинку дивана и оглядываюсь вокруг. Вот как это выглядит: темные окна, над плитой горят лампочки, на столе свечи, в доме тихо, тикают часы на каминной полке, светло-серая ваза с золотым рисунком, в которой стоят сухие цветы, в этой полутьме похожие на борщевик, стол с холодной мраморной столешницей (я медленно передвигаю ладонь с нагревшегося места на холодное), две чашки крепкого кофе, пепельница, рюмка с тяжелым ликером, две клипсы, запонки, чайные ложки с узором, двое с общей темой для разговора.

– А потом?

– Потом они проводят вместе ночь. Утром она, как обычно, платит ему, вызывает такси и уезжает. И исчезает.

– Убийство? Это он ее убил?

– Не знаю. Я хотел, чтобы это было как «Приключение» Антониони. Чтобы исчезновение – повод для начала. А потом, в какой-то момент, что-то случается, как-то за рутиной и новыми удивительными открытиями все забывается и про нее просто забывают.

Оля допивает кофе, встает и мягко, слегка придерживая подол, идет к холодильнику. Открывает, и все сразу же становится совершенно другим. Для меня она похожа на героиню американской фантастики, за которой прилетели инопланетяне. Для нее в этом белом свете я выгляжу как олень, застывший на трассе в свете фар мчащегося на высокой скорости автомобиля. За мной вырастает гигантская абстрактная тень.

Она достает бутылку минералки и возвращается.

– Почему же ты не написал? Или ты написал?

– И да и нет. Я написал диалоги, паузы и сюжетные ходы. Написал те главные вещи, размышления героев о своей и чужой природе, которые хотел проговорить.

И все равно в финале все выглядит глупо.

Есть что-то странное для меня сегодня в придумывании героев и событий, сюжетов, что за чем движется. Мне все время кажется, что это какой-то обман. В этом нет жизни. Я читаю чужие тексты и за редким исключением вообще не вижу там живых людей.

Есть как бы две крайности: совершенная искусственность, как у Джойса, с одной стороны, и ясновидение, суперреализм, как у Толстого. Это, мне кажется, крайние состояния литературы. У Толстого ты видишь вместе с автором. У тебя открывается такое окошко в книге, и там показывают живые картинки. Лучше уже не сделать. Это предел.

У Джойса тебе сначала объясняют правила, а потом предлагают по ним играть. Игра эта увлекательная, страшно веселая, и ты не замечаешь, что все придуманное. Эта придуманность напротив работает на твою веру, на твое видение. Да, это все понарошку, но мы вместе с автором притворяемся, что взаправду.

А есть середина. Там гладкопись, курсы писательского мастерства, метроном и план: первый герой, второй герой, шаг направо, шаг налево, поворот, третий герой. На сотой странице должны расстаться, на двухсотой странице должны встретиться. Все расписано, предсказуемо, стерильно. Герои могут вызывать симпатию, могут не вызывать – не важно. Ты видишь, как автор с секундомером в руке старательно пишет.

Но мир-то больше и разнообразнее, он гораздо-гораздо насыщеннее, и мотивация людей тоньше, и чувствуют они острее.

Талант автора, мне кажется, должен быть в том, чтобы придумать мир, описать его так, чтобы у меня не было ни капли сомнений. Не в том, чтобы придумать сюжет, а в том, чтобы та история, которую ты придумал и которую теперь рассказываешь, даже если она совершенно дурацкая и фантастическая, но чтобы мир, в котором происходит эта история, был непротиворечивый и полноцветный. Должно быть правдиво и органично. Твоя история, какой бы странной, нелепой или фантастической она ни была, в этой рамке должна быть правильной. Уместной и правильной.

Вот в чем талант, мне кажется.

Понимаешь, да?

Поэтому мне и скучно читать. И самому писать такое.

Дверь открывается, и входит Дима. Он переоделся в спортивные штаны и толстовку. В руках у него тонкий кашемировый плед. Он разворачивает его, и молча кладет на плечи Оле, и хочет пойти дальше, но Оля тянет руки к Диме, берет его руки в свои, тянет к себе и вниз так, чтобы он наклонился, и, когда он наклоняется, целует его в губы.

Дима улыбается и целует ее в ответ.

Потом он наливает себе стакан сока из холодильника, выпивает его, немного морщится от холода, моет стакан под струей воды, вытирает руки и садится позади Оли, обнимая ее за талию.