Читаем Убить Кукловода онлайн бесплатно

Саша Аликов полной грудью вдохнул чистейший горный воздух, окинул взглядом панораму седых Гималаев и задумчиво произнёс:

– Красотень-то какая…

– Неописучая! – хмыкнул Сеньшин, складывая замысловатый прибор, с помощью которого сверял координаты места.

Если техника не обманывала, экспедиция находилась именно там, откуда две недели назад шёл поток ментальных импульсов. Где-то здесь, в крутом заснеженном склоне, должен быть вход в подземное логово Кукловода.

Но входа не было.

Собственно, такой вариант предусматривался. Никто и не ждал, что Кукловод гостеприимно распахнёт дверь перед непрошенными гостями. Вход в пещеру, конечно, заделан, скорее всего, давным-давно. С портативным ультразвуковым щупом в руках Аликов двинулся вдоль каменной стены, устремлённой почти вертикально вверх.

Минут через двадцать щуп зафиксировал наличие обширной, полого уходящей вниз полости, скрытой за горной поверхностью. Причём стена в этом месте была намного тоньше, чем двумя метрами левее или правее. А дальше по обеим сторонам шёл вообще практически монолит.

– Ясно. Проход был здесь, – констатировал довольный Сеньшин. – Просто он его каким-то образом замуровал, и не до полной толщины – то ли поленился, то ли не предал значения.

– Ну, с этим, вроде, разобрались, – буднично откликнулся Авилов. – Едем дальше. Твоё слово, Олег.

– Ты давай поаккуратней, нам только лавины здесь не хватало, – озабоченно сказал Колесников.

Макеев, выполнявший в экспедиции роль взрывника, пожал плечами:

– Взрыв будет направленный. И не настолько сильный.

Аккуратными скупыми движениями он прикрепил к склону горы несколько пластин взрывчатки, расположив их по определённой схеме, и вставил детонаторы. По знаку Олега вся экспедиция отбежала метров на пятьдесят и залегла в снег неподалёку от джипа, на котором добирались в ущелье.

Насчёт силы взрыва Макеев, похоже, заблуждался. Грохнуло будь здоров, да и землю тряхнуло неслабо – Сергею даже показалось, что машина слегка подпрыгнула. А может, он просто отвык от взрывов, которые там, в Чечне, были вполне рядовым явлением… Так или иначе, поднявшись и отряхивая снег, Сергей увидел, что дело сделано: в каменной стене чернел дымящийся пролом, напоминающий формой неправильный четырёхугольник.

– Готово, – спокойно сказал Макеев.

Аликов, присмотревшись, довольно ухмыльнулся.

– Чистая работа, – сообщил он. – Даже я пролезу…

– Все сюда, – негромко произнёс Сергей.

Как только члены экспедиции собрались вокруг, он скомандовал:

– Объявляю пятнадцатиминутную готовность. Всем подогнать амуницию, проверить оружие, принять медикаменты… Хватит четверть часа для усвоения? – спросил он Сеньшина. Тот кивнул. – Курящие курят, некурящие дышат воздухом. Рекомендую оправиться. Выполняйте.

В последние годы, после увольнения из армии, Сергей командовал только собой и Алёной. Если, конечно, та была в хорошем настроении. Но в Непале офицерский голос естественным образом вернулся сразу, точно Авилов с ним и не расставался. Придирчиво оглядывая войско, он мысленно стучал по дереву: бойцы, как на подбор. Верзила Аликов – этакий российский Рембо в снегах Гималаев; энергичный, подтянутый Сеньшин, сохраняющий элегантность и в камуфляже; коренастый Макеев, на голову ниже Аликова, но конкурирующий с ним шириной плеч; ловкий, быстрый в движениях Колесников… Чуть поодаль держался советник посольства Лаврентьев. Непосредственно в спуске он участия не принимал – вместе с Сеньшиным был на подстраховке.

В общем-то, пора начинать спуск, но Сергей почему-то медлил. Нет, он вовсе не думал о значении подземной экспедиции. Можно, конечно, пафосно сказать себе, дорогому, что, мол, давай, брат, на тебя вся Россия смотрит… И тем самым соврать. Смотрят на тебя от силы три человека: Бунеев, Брагин и Алёна. Да ещё Иван Ильич Захаров – с небес обетованных, которые он заслужил всей своей праведной жизнью… А больше смотреть некому и незачем – государственная тайна, однако… Не хотелось думать и о том, какие последствия грянут, если экспедиция провалится…

Путь за город, на Лысую гору, из дворца Ирода Великого вёл через кривые узкие улочки Иерусалима. На одной из них, в Нижнем Городе, жил сапожник по имени Агасфер. Это был человек лет сорока, почти старик уже, тощий, с неприятным, морщинистым лицом, с неопрятной поседевшей бородой и густой шапкой волос, вплотную приступившей к бровям.

Соседи считали его мерзким скрягой и не хотели с ним знаться. Скрягой он действительно был, но не от хорошей жизни – вечно болевшая жена и трое поздно появившихся на свет прожорливых ребятишек-птенцов мгновенно проедали крохи, которые он зарабатывал в убогой своей мастерской. Что ему оставалось, кроме как беречь каждый грош, ворчать на судьбу и про себя жалеть, что слабая душа и хилое тело не позволяют заняться делом более прибыльным – вроде воровства, разбоя или убийства.

Скучно жилось Агасферу. Поэтому в тот весенний день вместе с другим иерусалимским людом он охотно бросил работу и вышел на улицу, чтобы посмотреть, как ведут на казнь трёх разбойников, приговорённых к распятию. Позорная казнь, а уж мучительная… Вообще-то приговорённых изначально было четверо, но одного из них, Варавву, помиловали в честь великого праздника Пасхи. Была такая традиция в славном городе Иерусалиме. И теперь кресты, на которых через короткое время им предстояло повиснуть, несли на себе трое, один из которых был Иисус Христос, прозванный Назаретянином.

Слух об этом человеке уже давно прошёл по земле Израильской. Приписывали ему божественное происхождение, славу проповедника, способность совершать чудеса, вплоть до воскрешения мёртвых. Говорили даже, что он и есть тот самый долгожданный Мессия. Агасфер уже мельком видел его на улицах Иерусалима в окружении учеников и ликующего народа, который провозглашал Осанну и называл царём иудейским. Было это всего несколько дней назад; природная гнусность характера Агасфера, всегда воспринимавшего чужой успех как свою обиду, помешала присоединиться к восторженным воплям толпы; скорее кинул бы в проповедника увесистый булыжник, но тогда не осмелился. А теперь вот с наслаждением смотрел, как, истекая потом и спотыкаясь, Иисус надрывается под тяжестью креста. Будь Агасфер поумнее, он, быть может, задумался о том, как быстротечна земная слава: вслед Иисусу улюлюкали и плевали те же самые люди, которые буквально вчера с плачем припадали к его ногам…

Но такие мысли умишку сапожника были чужды. И когда Иисус в окружении конвоя легионеров поравнялся с ним, в голове Агасфера не возникло ничего, кроме отражения приятной картины: вот он, вчерашний любимец, согбенный, со слипшимися от пота длинными волосами, с избитым лицом (кто ж его так – люди Киафы-первосвященника или же воины римского наместника Пилата?), одетый в старый разорванный хитон и стоптанные сандалии…

Иисус вдруг остановился. Придерживая тяжёлый крест, он с трудом выпрямился и что-то сказал начальнику конвоя. Тот, пожевав губами, кивнул. Тогда Иисус повернулся к Агасферу и негромко произнёс пересохшим ртом:

– Добрый человек, нам разрешили немного отдохнуть. Если это твой дом, не мог бы ты вынести воды?

Ни секунды не задумавшись, Агасфер фыркнул:

– Воды? А чего ты ещё хочешь? Может, тебя заодно и накормить? – Он засмеялся, и, оглянувшись на ухмыляющихся легионеров, добавил: – Иди своей дорогой, мошенник. В моём доме ты ничего не получишь. Тоже мне, царь иудейский!

Глаза Иисуса вспыхнули изумлением. Он, словно не веря ушам, переспросил:

– Как, ты отказываешь мне в такой малости?

– Отказываю, отказываю! – закричал Агасфер. – Сказано тебе, иди отсюда. Прямо на Лысую Гору иди. Она тебя заждалась!

Он ликовал. Когда ещё можно так развлечься, и к тому же попасть в центр внимания соседей!

Начальник конвоя покачал головой и выругался сквозь зубы. Тронув Иисуса за плечо, он сделал рукой командный жест: вперёд! Не отводя глаз от Агасфера, Иисус вдруг сбивчиво заговорил, с нотками гнева в голосе:

– Да будет стыдно тебе, человек! Да будет памятна тебе наша встреча и этот день! Ты отказал мне в чашке воды? Пусть. Но за это я отказываю тебе в покое могилы. Обрекаю тебя на вечную жизнь и вечные скитания. Да переживёшь ты своих детей и внуков, и правнуков их! Да будешь ты ждать моего нового пришествия, и тогда, быть может, я дам тебе покой, если ты раскаешься. Но не раньше!

Из этих слов Агасфер ничего не понял, однако на всякий случай плюнул ему в лицо. Не отирая слюны, Иисус взгромоздил на себя крест и продолжил скорбный путь, понукаемый легионерами. Пройдя несколько шагов, он оглянулся, и Агасфера пронзил взгляд, в котором смешались усталость, боль и негодование.

На этом, собственно, всё и кончилось. На Лысую гору смотреть казнь Агасфер не пошёл: слишком жарко, да и дел в мастерской скопилось немало. На следующий день по Иерусалиму разнёсся слух, будто тело Иисуса, снятое с креста, исчезло. Заговорили о его вознесении на небо… Агасфер ощутил смутное беспокойство, которое, впрочем, быстро прошло. Жизнь продолжалась, и это была привычная жизнь с маленькими доходами, большой семьёй и многочисленными проблемами.

Спустя несколько лет умерла жена. К тому времени Агасфер кое-как пристроил подросших детей и даже успел обзавестись внуками. Оставшись один, женился на немолодой вдове, жившей по соседству, но и та через пять лет умерла. На шестом десятке Агасфер сговорился с другим сапожником, жившим ещё более бедно, и тот выдал за него свою семнадцатилетнюю дочь-бесприданницу.

К великому удивлению соседей, та исправно рожала старому Агасферу ребёнка за ребёнком. Агасфер пыжился, но не знал, чем кормить детей. Семья разрасталась, сыновья от первого брака тоже не преуспевали. Внуки сапожника просили милостыню на улочках Иерусалима, и часто ужин семьи зависел от того, что насобирают дети.

Однажды на рассвете Агасфер проснулся с непонятным ощущением. Он встал и присмотрелся к спящей жене. Та похрапывала, припав седеющей головой к подушке. Агасфер прошёл по дому, полному детей и внуков. Он отчего-то попытался вспомнить, много ли осталось в живых людей, с которыми он когда-то в одно время вступал в жизнь. Получилось, что немного. Вином и хлебом за прилавками торговали уже не сверстники Агасфера, а их отпрыски.

Через десять лет умерла и эта, третья по счёту, жена. Что страшнее всего, стали умирать и дети. От старости! Агасфер растерялся. Он всё так же сидел в своей лавке, всё так же мастерил новые или чинил изношенные сандалии, и чувствовал себя, как обычно. Тело его оставалось таким же хилым и тощим, лицо морщинистым, борода седой. Ничего не менялось, хотя шли годы, и на свет стали появляться правнуки.

Ещё через двадцать лет жители Иерусалима начали показывать на Агасфера пальцем. Он и сам понимал, что зажился. Ну не было ещё в славном еврейском городе людей, которым перевалило за восемьдесят! Однако Агасфер по-прежнему работал, с удовольствием ел и пил, а вид молодых женщин всё так же возбуждал его. Только молодые женщины больше не подпускали его к себе – отпугивали годы и бедность. Свою похоть Агасфер удовлетворял с блудницами и каждый раз, доставая сребреники, злился.

Он постоянно думал, почему все те, кто в одно время с ним появился на свет, уже упокоились, а он, Агасфер, всё ещё жив и даже бодр. Он понимал, что река времени по непонятной причине огибает его, даже не забрызгав. И всё чаще вспоминал тот уже очень далёкий день – день казни трёх разбойников, избитого, изнемогающего под бременем креста Иисуса, которому он отказал в глотке воды, а самое главное – слова. Его слова! Что он тогда бормотал, негодующе глядя на Агасфера? Что отказывает ему в покое могилы? Что обрекает на вечную жизнь и вечные скитания? Агасфер до боли сжимал виски, дёргал себя за бороду и часами тупо смотрел в окно, ничего при этом не видя. «Да переживёшь ты детей и внуков, и правнуков их!..» Разве такое мыслимо? Но всё получилось точно по словам Иисуса – дети и внуки постепенно уходили друг за другом, а он, отец и дед, читал молитву над их могилами.

Чем так жить, лучше было умереть. Или, по крайней мере, сойти с ума, лишь бы не думать обо всём этом. Но голова у Агасфера, несмотря на возраст, оставалась ясной. Настолько ясной, что в день своего столетия, выпив чашу вина и закусив куском рыбы, он окончательно понял, что проклятый Назаретянин вовсе не бросал слов на ветер. Он действительно приговорил обидчика к вечной жизни. Вечной!.. Стало быть, сплетни о его божественном происхождении, могуществе, и посмертном вознесении на небо, не сплетни были, а чистая правда.

– Ну-ну, – сказал Агасфер, тихо засмеявшись.

Он с утра приготовил себе подарок – взял хорошую, крепкую верёвку, забросил её на одну из балок, на которых держалась крыша, и сделал скользящую петлю. Теперь он легко взгромоздился на стол. Оглядев напоследок своё неказистое одинокое жилище (никто не пришёл поздравлять с днём рождения, – он всем надоел: и правнукам и соседям, а друзей отродясь не было), Агасфер, не раздумывая, сунул голову в петлю и спрыгнул со стола.

Что было дальше, он помнил смутно. Запомнился собственный вопль – инстинктивный вопль животного ужаса, неизбежного в смертный миг. Запомнилась резкая боль в шее. И… всё. Придя в себя, Агасфер обнаружил, что висит в петле, что дышать не может, но всё-таки жив, хотя непонятно, почему. Провисев добрых полчаса, он дотянулся ногой до стола, подтащил его к себе и кое-как взгромоздился, после чего, сняв с шеи петлю, обнаружил, что снова может дышать. Только дышать не хотелось. Хотелось плакать. И умереть.

Сцепив зубы, Агасфер взял со стола нож и одним движением разрезал вены на левой руке. Короткая боль, брызги крови, мгновенно затянувшаяся рана. Даже шрама не осталось…

Агасфер закричал. Его ум, его душа, его тело умоляли о смерти. Повинуясь этой мольбе, Агасфер с разбега впечатал голову в стену и потерял сознание. Этим, собственно, всё и ограничилось, если не считать шишки на темени, которая, впрочем, исчезла с той же быстротой, с которой затянулись разрезанные вены.

После этого в течение ближайших дней Агасфер тупо старался расстаться с жизнью. Он раздобыл яду. Он подрался с пьяными торговцами пряностями. Он бросился вниз головой со скалы в окрестностях Иерусалима. И ничего – ничего! – не помогло ему. Яд вызвал недолгую резь в желудке, вот и всё. Торговцы, допившиеся до потери памяти, потыкали его ножами и в страхе разбежались, увидев, что изрезанный старик встал, как ни в чём не бывало, да ещё покрыл их отборной руганью. Прыжок со скалы показал, что сломанные рёбра и кости срастаются так же быстро, как затягиваются раны.